Чтение онлайн

Гвюдрун из Грайнхоутла переехала в другой приход, побогаче, и он знал, что больше никогда не увидит ее. Магнина, которая раньше иногда давала ему оладьи с маслом и читала вслух «Фельсенбургские повести», давно уже перестала читать ему. Он так и не узнал, чем окончились захватывающие рассказы про далекие острова, но, странное дело, ему уже и не хотелось узнать это, более того, каждый раз, когда он вспоминал эту книгу, его охватывало чувство страха и вины. И Яна, которая пришла к нему однажды вечером, чтобы поблагодарить за стихотворение, и обещала взять его к себе в дом, как только выйдет замуж, и сделать для него все, даже пожертвовать жизнью, если понадобится, забыла и попрощаться с ним, покидая хутор вместе со своим мужем. Казалось, жизнь скальда никогда не прояснится. Дни проходили в беспрерывных терзаниях души и тела, нескончаемые головные боли — результат всех ударов, нанесенных ему и людьми и животными, колотье в груди и постоянное несварение желудка — все эти болезни усугублялись бессонными, полными страха ночами, когда он, подводя итог своему жалкому существованию, без конца спрашивал себя: «А что же со мной будет дальше?»

Часто ему казалось, что его конец близок, тогда он, превозмогая боль, хватал свой блокнот, чтобы, пока он жив, записать в нем хотя бы еще одно коротенькое стихотворение, ибо больше всего он боялся, что умрет, так и не успев оставить на радость людям достаточно стихотворений. Случалось, посреди работы он чувствовал, что у него не хватает сил закончить ее, что он умирает, не дописав стихотворения, и тогда он всем сердцем молил Бога даровать ему жизнь только для того, чтобы закончить вот это крошечное стихотворение, и обещал, что потом он с радостью примет смерть и перестанет ему докучать. Часто скальд дивился, как это он не умер уже давно, ведь он столько выстрадал, и вопрошал в тишине: «Есть ли предел страданиям человеческим?»

На хуторе появились новые люди, скальд их не знал, и никто не обращал на него внимания, все были заняты своим, чужие руки ставили перед ним миску с едой. Если он пытался добраться от постели до окна, чтобы взглянуть на зеленую лужайку и на синюю гладь фьорда, он падал без чувств. Лучше всего было лежать не двигаясь. Он смотрел на скошенный потолок и думал о том времени, когда был ребенком и Бог являлся ему в чудесных звуках, но и дары детства тоже исчезли.

Неужто все отвернулись от этого несчастного сына человеческого, лежавшего под скошенным потолком? Неужто все забыли об этом полуживом существе? Неужто нигде нет сердца, способного подарить ему единственное милосердие небес и земли — слова любви? Такое сердце нашлось.

Однажды на хутор пришла посылка из прихода, лежавшего по ту сторону гор. Это был маленький четырехугольный пакет, на котором было написано: «Господину скальду Оулавюру Каурасону Льоусвикингу с хутора Подножье».

Никто на хуторе не знал никакого Льоусвикинга, ведь этой тайны он не доверил никому. Но кто-то все-таки вспомнил, что на чердаке в углу валяется несчастный убогий стихоплет, и посылка в конце концов попала по назначению. В ней оказался растрепанный псалтырь. Тот самый псалтырь, по которому великая грешница Яртрудур всю жизнь пела псалмы, ища в них утешения, который она пожирала глазами, надеясь, что за этими строчками таится нечто еще более чудесное, но, видимо, так и не найдя Бога. К сожалению, письма в посылке не было — Яртрудур не умела писать, какая-то добрая душа надписала за нее адрес. Большего Яртрудур не могла бы сделать для него — она послала ему то единственное, чем грешный человек может утешиться в этом мире. Не многие способны сделать такой подарок.

Странно, но скальд почти забыл о ней, об этой единственной душе, сумевшей понять его до конца. Как же он мог впасть в отчаяние, имея такого друга? Скальд устыдился своей неблагодарности творцу, он-то думал, что он одинок, а оказывается, по ту сторону гор бьется живое сердце, которое любит его и готово подарить ему все, что имеет. Такая любовь никогда не пройдет, в этом он был уверен, ведь и она тоже была больна, ее так и звали Яртрудур Припадочная, и она тоже, как и он, находилась на попечении прихода.

Он написал ей письмо, израсходовав на него все свои запасы бумаги. Он писал, что ее чистая дружба, которую она доказала, прислав ему в дар псалтырь, это та сила, которая поможет ему нести крест и муки человеческой жизни во все времена. Он писал, что никогда еще беспросветный мрак не окутывал его так, как в последние недели после свадьбы. Для всех людей уже наступило лето, одному ему отказано в наслаждении им. Но теперь его больше не волнует, что он не может наслаждаться ни нынешним, ни всеми грядущими летами этой земной жизни. Ее подарок оказался для него нежной врачующей дланью, и он готов терпеливо нести крест человечества до самого последнего пристанища. Он спрашивал, может ли он с этих пор считать ее своей любимой подругой. Он писал, что ему нечего предложить ей, кроме своей любви, но он убежден, что если ему будет позволено любить ее и если она подарит ему свое сердце, то настанет час, когда они оба исцелятся, ибо Бог — это любовь, а любовь преодолевает все, и со временем, может быть, им удастся построить себе маленький домик недалеко от какого-нибудь поселка.

Ему кажется, что в действительности они уже поженились, писал он, поженились каким-то таинственным и сверхъестественным образом, словно сам Господь обвенчал их узами духа и истины на все дни, недаром их знакомство было связано с венчанием, и, чтобы скрепить их союз, он посылает ей стихи, написанные им на мелодию свадебного псалма, соединившего их сердца.

Скальд надписал конверт, заклеил его и попросил передать с кем-нибудь, кто поедет через горы. Душа его радовалась, когда он написал это письмо, ведь самое лучшее лекарство — это знать, что ты соединен узами с любящим сердцем. Ночью он видел приятные сны, пробуждаясь от них, он сразу же вспоминал свою возлюбленную, и утром его первая мысль была о ней.

Этот молодой человек был убежден, что письма святы и неприкосновенны, независимо от того, кем и кому они написаны. Но он глубоко заблуждался в этом, так же как и во многом другом. Утром на чердак явилась матушка Камарилла с его письмом в руке, и он увидел, что оно

было вскрыто.

— Ты что, вздумал писать письма? — спросила она.

— Только одно! — ответил он.

— Ах ты жалкая приходская тварь!

— Я всегда считал, что у меня есть душа, хоть я и нахожусь на содержании прихода.

— А я не желаю иметь под своей крышей такие души! Учти, это твое последнее письмо в моем доме. Ты сватаешься к женщине, которая катается по земле с пеной на морде, ты лез к моей дочери в день святой Пасхи, когда все уехали в храм Господень, ты продолжаешь строчить свои гнусные стихи, обзывая в них по-всякому нас, хозяев этого хутора; так вот, я хочу, чтобы ты знал раз и навсегда: больше я не желаю лелеять на своей груди такую гадину. Я уже устала лишать тебя ужина в наказание за твою непристойную писанину, клевету и богохульство, да это, я вижу, и не помогает. Но, поскольку ты позволяешь себе распутничать в моем доме на глазах у всех, не говоря уже о том, что сравниваешь меня и мой дом с кромешной тьмой да еще отправляешь эту брехню в чужой приход, тут я уж тебе прямо скажу: хватит! Впредь я отказываюсь нести за тебя ответственность и перед пастором и перед Свидинсвикским приходом.

С этими словами матушка Камарилла разорвала письмо на мелкие клочки у него на глазах и выбросила их в чердачный лаз. После этого она удалилась.

Он остался один. Так безжалостно еще никогда ни один человек не касался самых сокровенных уголков его души. Весь его духовный мир, его самые священные чувства были объявлены преступлением, самые нежнейшие цветы его сердца были вырваны и выставлены всем на обозрение, словно ядовитая змея. Прошло немало времени, прежде чем он осознал, что такая страшная несправедливость действительно существует на свете, и понял, как он беззащитен, как бесконечно далек от того, чтобы обладать хоть чем-то, необходимым для защиты. А когда он понял это, он горько заплакал. Скальд не плакал вслух с тех пор, как был маленьким, и теперь звук собственных рыданий показался ему чужим, он был низкий и хриплый, в нем было что-то чужое, и скальд испугался его, словно неизвестной стихии. Его удивило также, что во время рыданий он испытывал сильную боль в горле, он не помнил, чтобы в детстве у него болело горло, когда он плакал. Мало-помалу он успокоился и перестал плакать.

Он долго лежал молча, не двигаясь, обессиленный, лишенный последней надежды. Снова во всей своей пугающей жестокости явилась мысль о бессмертии души, снова единственным утешением стала надежда на окончательную и бесповоротную смерть. Наконец на помощь к нему пришла головная боль, и он забылся.

Так прошел день и наступил вечер. Он открыл глаза и очнулся от сна. Он был счастлив, что еще может спать. Каким хорошим посредником оказался сон, этот родной брат смерти: юноша заснул в мучениях, а проснулся исполненный благодарности. В душе его больше не было мрака, луч заходящего солнца падал на его постель, и когда он открыл глаза, он уже не чувствовал себя одиноким. И это была не мимолетная игра воображения, а твердая уверенность. Луч обладал определенной формой, казалось, его можно было пощупать, и скальд сразу узнал его, да, да, это была старая золотая колесница, снова вернувшаяся к нему. Колесница явилась, когда он находился во мраке самого беспросветного отчаяния, когда все пути были отрезаны, когда он был лишен последней надежды и разлучен с единственным любящим сердцем. И вот из колесницы выходит невидимый друг, тот друг, с которым никакие силы в мире не могут разлучить человека, пока он способен нести бремя страданий человеческой жизни и встречать лицом к лицу несправедливости этого мира. Это он, невидимый друг, помогает нести бремя страданий человеческой жизни и встречать лицом к лицу несправедливости этого мира. Сначала этим другом были звуки божественного откровения, потом — Сигурдур Брейдфьорд. Теперь юноша уже больше не спрашивал, как это называется, ему было достаточно ощущать близость этого невидимого друга, знать, что он рядом.