Свет мой светлый
Шрифт:
Продрог в саду на утренней свежи. Поймал у ног мурлыкающий серый комочек и пустил его к себе за пазуху. Котенок долго возился там, урлыча, и запускал когти в ткань рубахи, устраиваясь поудобнее. Потом затих. И заструилась в меня ручьистая теплота, смывая мурашки «гусиной кожи»…
Живая, доверчивая грелка… И эта доверчивость существа душу согревает, напрочь отделяя уединение от одиночества.
На практике, в Целине — есть такой райцентр на Северном Кавказе, — мы мерили свои первые агроверсты. В распутицу месили сапогами цепкие черноземы и, как моряки, после долгих походов вставшие наконец на твердую почву, радовались стометровке асфальта, лежавшей посреди поселка.
Вольными дождливыми вечерами мы с другом любили бродить взад-вперед по этому «клочку цивилизации» и вести свои бесконечные диалоги обо всем на свете.
Много дождей пролилось с тех пор. Разрослась до огромных размеров и стометровка асфальта. Только теперь не радует она своей твердостью. Напротив, ноги тоскуют по полевой тропе. И каждое утро, когда случается идти через парк, они сами сворачивают с тротуара на земляную тропку и с особой легкостью проходят ее сто метров…
Одна кошка — в кухне. Через проем в стене видно, как она вольно расхаживает вокруг плиты и доверительно трется о ноги поваров; хвост — антенна живая, так и вещает о полном довольстве и благополучии.
Другая — той же масти и того же роста-возраста, — воровато поджав хвост, шныряет по столовой, норовя прошмыгнуть кухню, откуда и звук и запах доносят неопровержимое — жарится мясо. Но кошку не пускают на кухню. Парень, работник столовой, объяснил все короткой фразой:
— Лапа у нее длинная…
Любимым знаком препинания у него издавна было многоточие. Когда мысль не давалась до конца, выручала спасительная тройка…
Но однажды точки вдруг стали прорастать в слова — и мысль обрела свои черты.
Это был праздник. Человек торжествовал и… по старой доброй привычке ставил многоточие.
Мысль не желает знать последней точки…
Было у двора два выхода на главную улицу: через смежный двор и в обход по кварталу. И каждый шел своей дорогой — кому как сподручнее.
Но вот чья-то дотошная голова распорядилась перекрыть дворовый ход. И все теперь идут одной дорогой…
Из окна легкового автофургона, катившего улицей, вылетел большой кусок булки, ударился об асфальт, кувыркнулся несколько раз и затих у бордюра… А через десяток метров и машина, резко затормозив, прижалась к обочине: лопнул передний правый скат.
Из кабины нехотя выбрался долговязый детина с длинными, давно не мытыми и не чесанными волосами. Проволочной походкой обойдя машину, он тупо уставился на пострадавшее колесо.
— Так тебе и надо — не будешь хлебом бросаться, — назидательно крикнули ему мальчишки, идущие в школу.
О счастливом говорят — в рубашке родился. Да все мы, за самым редким исключением, являемся на свет божий в счастливой рубашке здоровья, щедро одетой на нас матушкой-природой…
Здоровье, конечно, платье ноское. Только и оно заботливым дольше служит. А уж мы его так безжалостно порой треплем — то излишествами, то ленью, — что трещит по швам дар бесценный…
В парке по утрам, пыхтя и неспортивно шлепая подметками, преодолевают круг за кругом бегуны поневоле… Отягощенные не столько возрастом, сколько весом, они исступленно гоняются за умчавшимся здоровьем. Да разве ж его измученной трусцой догонишь?
Говорят: «Лучше позже, чем никогда». Может быть. Но еще ранее и мудрее сказано: «Береги платье сызнова…»
Боже мой, а ты, оказывается, все еще за школярской партой восседаешь и жизнь свою на простые действия раскладываешь… «Плюс» — значит обретение, «минус» — потеря?!
Только ведь душа человеческая — к счастью ли, к горю ли — в арифметику на примерку не ходит. Она — математика высшая, и минусы у нее столь же равноправны…
На рассвете душа настолько добром прорастает, что даже муху, залетевшую в распахнутое окно, прогонять не хочется. А уж чуткость человеческую привечаешь особо.
Парень выкатил из сарая зеленый мотороллер, но заводить не стал — крикливое эхо мотора металось бы в каменной коробке двора, билось о стекла, заставляя вздрагивать во сне или расставаться с ним внезапно, неуютно, до срока… Сколько б людей тогда «не с той ноги встало»?!
И парень бесшумно вывел свою технику на улицу и только там позволил ей откашляться при заводе.
Добрый человек.
И невольно вспомнилось, как одного недоброго проучили. Тот еще до солнца с шумом-грохотом влетел во двор на новеньком «Запорожце» и рявкнул зычным сигналом, вызывая своего напарника по рыбалке. Должно быть, природа недоучила этого любителя ее даров беречь тишину… либо он признавал покой лишь для себя одного. Так или иначе, но позволил себе такое человек.
Раз просигналил. Подождал с минуту — и снова…
Разбудил, конечно, людей. Возмущенные голоса послышались. А ему хоть бы хны — гудит себе.
И вдруг рев злосчастного сигнала оборвал взрывной грохот: чья-то карающая рука с высоты оставшегося неизвестным балкона кирпичом дотянулась до крыши кабины.
Как ошпаренный выскочил из машины незадачливый ее владелец и взвился визгливым словесным лаем. Да только вряд ли у кого сочувствия нашел.
Общее мнение невольных свидетелей происшествия громко выразил дворник, не поспевший словом призвать нарушителя к порядку:
— Эх, машину жалко… Дураку досталась! — И решительно добавил, не обращая внимания на истерические угрозы: — А ну, выметайся со двора. Нечего сорить языком…
Как ни странно, кирпич оказался убедительным доводом — больше в нашем дворе автокрикун не объявлялся.
В левом кармане пиджака и пальто всегда ношу с дюжину двушек. Самому-то редко приходится звонить из автомата, зато люблю выручать «неимек»… Особенно в поздний час, когда негде разменять крупную монету и человек мается у немой телефонной будки… А ты протягиваешь ему целую горсть «золотых ключиков» и даришь сразу столько возможностей — позвонить другу или добыть ответ на неотложный вопрос…