Чтение онлайн

Но твоя мать не такова, Ник. Почти всю нашу совместную жизнь твоя мать получала сексуальные наслаждения на серебряном блюдечке. Все, что возможно было сделать для её эрогенных зон, всегда было сделано, потому что, скажем не кичась, твой отец, войдя в раж, становился бесподобным любовником. А мама - наша прелесть - часть счастливого меньшинства женских особей согласно классификации доктора Кипсея, - не любящих порнографию, что представленную с чисто научной точки зрения, что просто в виде свинства. Поэтому мама ничего на этот счет не знала.

Несмотря ни на что, Ник, не забывай, что если женщина прибегает к слезам для одержания победы, мужчине следует прикинуться маленьким мальчиком. Все женщины - матери, Ник, все таковыми и остаются. Включая и тех, что из Движения свободных женщин. И все они ничего так не желают, как видеть перед собой грозного самца, сосущего свой пальчик с поникшей головой, ожидая материнской ласки, которой они мечтают его одарить.

Я становлюсь маленьким мальчиком. Ранимым, побитым и просящим жалости.

– Джоан, мы можем все исправить. Я не хочу, чтобы все рухнуло. Я не могу. Прошу тебя, Джоан, помоги мне.

Она кажется заколебалась, не зная, надо ли разреветься или выругаться.

– Пит, за все это время ты ничего не сказал, ничем не поделился...У тебя нет доверия ко мне...

– Только эти последние безумные месяцы. Не больше.

– Ах, Пит!

Она выбрала слезы. Буря прошла. Я приблизился к ней. Она приняла мои утешения, её тело прижалось ко мне, руки обвили меня, впились в мою спину. Она подняла голову, освещенная зарей нового дня.

– Пит, это не преступление, - иметь несколько странные наклонности. И кто-то вроде доктора Эрнста может тебе помочь. Я знаю, что ты думаешь о психотерапии, но не говори ничего, Пит, не отказывайся. Я сейчас же ему позвоню.

Ультиматум?

– Джоан, послушай...

– Я хочу позвонить ему сейчас же, Пит.

Конечно, это ультиматум.

– Свяжись с ним, Джоан. Скажи, я желал бы встретиться с ним, как только это будет возможно.

И что делаешь ты, не приближайся к открытому окну на восьмом этаже над 60-ой Восточной улицей, пока набираешь номер, ибо, беби, ты этого ищешь.

– Бедный Пит, мальчик мой...

Герр доктор излучает сострадание.

– Конфронтация с самим собой столь же трудна? Взаимопонимание так болезненно?

Этот грязный коротышка узнает все. Да, он превратит меня в болезненное месиво. Но я не доставлю ему удовольствия признанием. Я безразлично пожимаю плечами - это вызывает новый приступ боли - и он кивает. Я не знаю, убежден он в моем безразличии или стоицизме. Он поворачивается к Джоан.

– Что до вас, дитя мое, эпизод, представленный нам обвиняемым... Можете ли вы утверждать, что не находите никаких изменений? Никакого преуменьшения?

– Нет. Но я выгляжу законченной кретинкой. Полной идиоткой. Я не была такой, как он хочет показать.

– В тот момент у вас создалось впечатление, что он не полностью откровенен с вами?

– Да. Тогда я попыталась заставить его рассказать мне все.

Доктор, казалось, был потрясен.

– Все? Историю его случая? С детства?

– Нет. С того момента, когда появился страх невозможности заниматься любовью со мной. Он сказал, что потому и подцепил девицу в Лондоне, попытаться понять, посмотреть, и подобная вещь произошла и с ней. Вплоть до того дня, когда ради смеха она надела свой парик ему на голову, и это его возбудило. Тогда его действительно охватила паника. Поэтому в Копенгагене он захотел переспать ещё с одной девицей...

– Которую звали Карен?

– Полагаю, да. И на этот раз он был беспомощен до тех пор, пока не надел одежду этой девицы.

– Ach, so. И ещё он вам описал свои отношения с женщиной по имени Вивьен Дэдхенни?

– Да. И рассказал, как он придумал план провоза её белья к нам. Он сказал, что набирался храбрости, чтобы попросить меня...ну,ладно... поиграть с ним, согласиться в надежде, что мы вернемся к нашей прежней сексуальной жизни. Позволить ему надеть это белье, когда мы займемся любовью и будем одни в доме. Он сказал, что это могло быть решением.

– И вы поверили в то, что он говорил? На слово?

– В тот момент - да. Но мне трудно было согласиться, - застонала она.
– Я не могла. То есть, вы понимаете, это подошло бы для него, но для меня было бы все наоборот, я уверена. Я стала бы совершенно фригидной. Это слишком, просто немыслимо. Нет, я не могла согласиться на такую игру.

– И он узнал об этом?

– Это нужно было сделать. Я сказала ему, что раз он будет проходить курс лечения и постарается стать нормальным мужчиной, я буду сносить все. Я сказала ему, что кроме этого есть только одно решение - развод, и на моих условиях.

– Каких именно?

– Никогда больше он не имел права видеть Ника.

В номере отеля пахнет сыростью. Люстра светит бледно-желтым светом единственной уцелевшей лампы. Из окна видна мокрая кирпичная стена.

Вивьен, улыбаясь, разглядывает эту убогость, тихо напевая:

– Нью-Йорк, Нью-Йорк, чудесный город...

– Я сожалею, Вив, но по крайней мере, это уединенное место.

– Мы больше не можем идти проторенными путями. Удобства есть, я надеюсь? Или горшок под кроватью?

– Нет, ванна там, за этой дверью. Ты можешь не верить, дорогая, но даже подобная дыра стоит бешеных денег.

– Если ты не получаешь отпущения грехов, то хотя бы оплачивал их. Тем не менее, "Плаза"...

– Я буду откровенен и груб, Вив. Этого номера вполне достаточно для кратких встреч, и ты отлично знаешь, нам не на что больше надеяться. Час или два то тут, то там, уворованных из рабочего дня.

– Потому тебе и повезло, ибо я одна из тех извращенных личностей, находящих, что скрытность добавляет удовольствия. Но тебе почему это нравится?

– Я не могу рисковать, если хочу сохранить Ника.

– Я не возмущаюсь, дорогой. Как бы то ни было, если твоя жена соглашается играть в эту игру, что я могу поделать?

– Ничто не изменится. Поверь мне, она совершенно не способна играть так, как это делаешь ты. Она превращается в мегеру, и все идет прахом.

– А теперь все не так?

– Меньше, чем можно было ожидать. Поскольку я предстаю перед промывателем мозгов и прилагаю усилия выкарабкаться, она удовлетворена.

– А ты?