Чтение онлайн

— Дай мне посмотреть на тебя, — сказал Горуля, беря меня за плечи и откидывая голову.

— Я так рад, что вы теперь на воле, — произнес я после паузы.

— Это еще не воля, Иванку, моя воля впереди.

— Но как вам удалось?

Горуля усмехнулся.

— Я своему слову хозяин. Бежал ночью. Ну, помогли добрые люди… Да разве в том главное, что бежал? Бежал — и дело с концом!.. А ты как живешь? — спросил он тихо.

— Об этом и рассказать сразу трудно, — развел я руками.

— Что трудно, то не беда, главное, что не стыдно. Я уже чул, чул про все… Мне Олекса давал читать те газеты, где ты этих волков поддел. Дал ты им палок! — весело воскликнул Горуля. — Это уж по-моему! — Он заглянул мне в глаза. — А жинка, кажут, у тебя славная. Я это еще тогда приметил, когда ты с нею до нас приходил… Ну, ждать мне кого: внучка или внучку?

— Хотим оба сына.

— И дивчинку не выбросите, — рассмеялся Горуля, но смех его тут же погас. — Жалко Гафию, ей бы радость какая была! Она ведь тебя, как сына, любила… Кажут, при тебе и умерла?

— При мне.

Горуля тяжело вздохнул.

— Нелегко ей было со мной жизнь прожить… А ты жинке своей поклонись от меня. Может, еще и встретимся…

— Но вы же уходите, вуйку! — огорченно произнес я.

— Ты откуда взял, что я ухожу? — внимательно посмотрел на меня Горуля.

— Мне Куртинец сказал.

— А, Олекса!.. Ну, правда. Ухожу… Далекая моя дорожка, Иване, аж за перевал, через Польшу, туда… — И он махнул рукой на восток.

— Так вот куда он собирался сегодня ночью! Как я позавидовал ему!

— Пойду с вами до перевала.

— Нет уж, — покачал головой Горуля, — лучше мы с тобой здесь попрощаемся!

— Разве я не имею права проводить вас?

Горуля заколебался:

— Не знаю, Иванку, не знаю, как товарищи скажут. Я теперь в их власти…

— Тогда я сам попрошу Куртинца.

— Вот и попроси, — хитро подмигнул Горуля. — Я буду радый побыть с тобою хоть в дороге вместе. Кто знает, когда мы еще увидимся!..

Куртинец разрешил мне проводить Горулю только до гребня горы, у подножия которой стоял домик объездчика.

— Дальше нельзя, — сказал он.

Я тогда и не подозревал, что Горуля уходил в Советский Союз не один. Его переправляли вместе с группой чешских и венгерских коммунистов. Потому-то и встретил я здесь Олексу Куртинца, которому Центральный Комитет поручил организацию этой переправы.

Горуля, я и объездчик Имре Гевизи тронулись в путь часу во втором ночи. Я спросил, где Куртинец. Горуля шепнул:

— Впереди.

Мы шли гуськом по крутой, каменистой и скользкой от выпавшей росы тропинке. Она вела нас все время в гору по густому лесу. Иногда мы останавливались, прислушивались и снова шли.

Но вот лес постепенно стал редеть. Это чувствовалось по легким и едва уловимым токам воздуха. Мы вышли на поляну. Она занимала всю вершину горы. Слева, недалеко от тропы, виднелась колыба лесорубов, в которой горел костер.

Идущий впереди Горуля свистнул протяжно и тонко. Ему ответили тоже свистом, но уже коротким и резким. Вскоре к нам подошли объездчик Гевизи и Куртинец. Они стали тихо о чем-то совещаться. Я стоял в стороне и ничего не слышал.

— Дальше вам не следует идти, — подозвал меня Куртинец. — Побудьте до рассвета здесь, в колыбе. — И, обернувшись, позвал: — Юрку!

От небольшой группы лесорубов отделился и подошел к нам рослый хлопец в накинутой на плечи куртке.

— Надо тебе приютить у себя в колыбе человека, — сказал ему Куртинец. — Утром за ним зайдет Гевизи.

— Добро, — ответил лесоруб и шагнул в сторону.

Наступила минута прощания с Горулей. Разыскав друг друга в темноте, мы безмолвно обнялись.

— Всего тебе доброго, сынку, — сказал Горуля, гладя мою руку. — Пойду!

— Счастливой дороги, нянё!

И больше ничего мы не в силах были сказать…

Я остался стоять на тропе с Юрком, а остальные пошли вперед, и в темноте на фоне звездного неба колебались их тени.

Юрко свернул самокрутку и закурил. Огонек зажженной спички на минуту осветил его молодое, в оспинках, лицо.

— Далеко им? — спросил я у Юрка, продолжая смотреть в ту сторону, где скрылись Горуля и его спутники.

— Нет, до границы близко, — ответил лесоруб, — а вот от границы — там уже далеко!.. В Москве по времени, мабуть, сейчас и светает. — И понизил голос: — Не приходилось вам бывать там?..

— Нет, не приходилось.

— И мне не пришлось… — Юрко подернул плечами, — отгородили нас, товарищу… Старики кажут, тысяча лет кордону.

— Да, около этого, — подтвердил я.

— Вот видите, — сказал Юрко. — А все-таки совсем отгородить не могут. Ну, как ты его отгородишь, народ! Ему ноги свяжешь — он руками потянется, руки свяжешь — он сердцем.

Помолчали.

— Пойдемте в колыбу, товарищу, — предложил Юрко. — Может, отдохнуть ляжете?

— Нет, спасибо, спать не хочется.

— Ну, тогда у огонька посидите…

Так и застал меня бодрствующим у костра на рассвете Имре Гевизи.

В тревогах и слухах, а потом в угрозах и воинственных выкриках прошел тридцать восьмой год. Подобно тому как совсем еще недавно всеобщее внимание было приковано к Абиссинии — первой жертве захватнических устремлений фашизма, — а несколько позже к мужественной Испанской республике, подобно тому как взирал изумленный мир на молниеносное превращение Австрии в германскую провинцию, — так в тридцать восьмом году миллионы глаз были устремлены на Чехословакию.

Разжигая нацистский психоз среди судетских немцев, фашистская партия бывшего гимнаста Генлейна, державшая в чехословацком парламенте около сорока мандатов, стала требовать присоединения Судетской области к Германии.

Вместо того чтобы запретить эту партию и лишить ее мандатов, правительство попустительствовало генлейновцам под прикрытием все тех же лозунгов пресловутой «демократии». Но, в сущности, оно уже боялось своих доморощенных фашистов, за спиной которых стоял Гитлер. Что он теперь предпримет? Об этом только и говорили при встречах, об этом в страхе думали мирные люди, включая радиоприемники.