Чтение онлайн

– - Что?

– - Не нравится мне, что путаюсь. И боюсь, запутает она меня совсем -вроде, как говорят, если глаза скосишь к носу, так потом и останешься...
– Она смотрит в сторону. Не шевелится. Чувствует, что он наблюдает за ней.

– - Вы говорите, ребенка зовут не Джо. А как его зовут?

Она не сразу переводит взгляд на Хайтауэра. Потом поднимает глаза. И отвечает -- слишком быстро, слишком легко:

– - Я его еще не назвала.

И он понимает -- почему. Он будто видит ее впервые с тех пор, как вошел. Впервые замечает, что волосы ее недавно расчесаны и лицо тоже как-то посвежело, и видит наполовину прикрытые простыней, словно она сунула их туда впопыхах при его появлении, гребень и осколок зеркала.

– - Когда я вошел, вы кого-то ждали. Причем -- не меня. Кого вы ждали?

Она не отводит взгляда. В лице ее не заметно ни притворства, ни простодушия. Нет в нем также спокойствия и безмятежности.

– - Ждала?

– - Вы ждали Байрона Банча?
– - Она по-прежнему не отводит взгляда. Лицо у Хайтауэра серьезное, твердое, ласковое. Но есть в нем та безжалостность, какую ей случалось видеть на лицах хороших людей, ей встречавшихся, -обычно мужчин. Он наклоняется и кладет ладонь на ее руку, которая поддерживает тельце ребенка.

– - Байрон хороший человек, -- говорит он.

– - Да, я это знаю не хуже других. Наверно, даже лучше.

– - И вы хорошая женщина. Будете ей. Я не хочу сказать...
– - быстро поправляется он. И умолкает.
– - Я не хотел сказать...

– - Я понимаю, -- говорит она.

– - Нет. Не это. Это неважно. Это пока ничего не значит. Все зависит от того, как вы потом этим распорядитесь. Собой. Другими.
– - Он смотрит на нее; она не отводит взгляда.
– - Отпустите его. Прогоните от себя.
– - Они смотрят друг на друга.
– - Дочь моя, отошлите его. Вы, наверно, почти вдвое его моложе. Но прожили вы вдвое больше него. Он вас никогда не догонит, никогда не сравняется с вами -- он потерял слишком много времени. И это -- его ничто -- также непоправимо, как ваше все. Он так же бессилен вернуться вспять и что-то сделать, как вы -- отменить сделанное. У вас мальчик -- не от него, от другого мужчины. В его жизнь войдут двое мужчин и только третья часть женщины, а он заслуживает хотя бы того, чтобы в его жизнь, тридцать пять лет не занятую ничем, вторглись -- если уж должны вторгнуться -- без двух свидетелей. Прогоните его.

– - Не мое это дело. Он свободен. Спросите его. Я его не держу.

– - В том-то и дело. Вы, вероятно, не удержали бы его, если бы старались. В том-то и дело. Если бы вы умели за это взяться. Впрочем, если бы вы умели, вы не лежали бы тут на койке с грудным ребенком. Так вы не хотите прогнать его? Не хотите сказать ему решительно?

– - Больше, чем сказала, я не могу сказать. Я ему пять дней назад сказала "нет".

– - "Нет"?

– - Он хотел, чтобы мы поженились. Сразу же. А я сказала "нет".

– - А сейчас бы вы сказали "нет"? Она смотрит на него с твердостью.

– - Да. И сейчас бы сказала.

Он вздыхает, большой, мешковатый; лицо у него опять усталое, безвольное.

– - Я вам верю. Вы будете говорить это, пока не убедитесь...
– - Он опять смотрит на нее; опять его взгляд внимателен, пристален.
– - Где он? Байрон.

Она смотрит на него. Немного погодя тихо отвечает:

– - Не знаю.
– - Она смотрит на него; внезапно лицо ее становится пустым, словно его покидает что-то придававшее ему физическую определенность, твердость. В нем нет и тени притворства, настороженности или опаски.
– - Он приходил сегодня утром, часов в десять. Не вошел. Подошел к двери, стоит и смотрит на меня. Я ведь его не видела с прошлой ночи, а он мальчика не видел, и я ему говорю: "Зайдите, посмотрите на него", -- а он поглядел на меня и говорит, все оттуда же, из-за двери; "Я пришел узнать, когда вы хотите с ним увидеться", -- я говорю: "С кем?" -- а он говорит: "Им, наверно, придется послать с ним помощника шерифа, но я сумею уговорить Кеннеди, чтобы он его отпустил", -- я говорю: "Кого?
– - он говорит: "Лукаса Берча", -- я говорю: "Да", -- а он говорит: "Сегодня вечером? Вас устроит?
– - и я сказала: "Да", -- и он ушел. Постоял там, а потом ушел.
– - Она плачет, и Хайтауэр смотрит на нее с тем отчаянием, которое охватывает мужчину при виде женских слез. Она сидит выпрямившись, держа ребенка у груди, и плачет -- не громко и не горько, но с терпеливым и безнадежным смирением, не пряча лица.
– - А вы меня пытаете, сказала ли я "нет", а я уже сказала "нет", а вы все пытаете, а он уже ушел. И я его больше не увижу.

Он продолжает сидеть, и она наконец опускает голову; тогда он поднимается и, положив руку на ее склоненную голову, думает Слава Богу, Боже, помоги мне. Слава Богу. Боже, помоги.

В лесу он набрел на тропинку к фабрике, которую протоптал Кристмас. Он не знал, что она существует, и теперь, поняв, куда она ведет, в ликовании своем воспринимает это как добрый знак. Он верит Лине, но хочет получить подтверждение ее словам -- просто ради удовольствия еще раз это услышать. Когда он приходит на фабрику, времени только четыре часа. Он наводит справки в конторе.

– - Банч?
– - переспрашивает счетовод.
– - Вы его здесь не найдете. Он сегодня утром уволился.

– - Знаю, знаю, -- говорит Хайтауэр.

– - Семь лет работал, даже субботними вечерами, а сегодня утром пришел и сказал, что увольняется. Никаких объяснений. Вечно с ними так, с деревенскими.

– - Да, да, -- подхватывает Хайтауэр.
– - Однако они славные люди. И мужчины славные и женщины.
– - Он выходит из конторы. Дорога в город ведет мимо строгального цеха, где работал Байрон. Он знаком с мастером Муни. Остановившись рядом с ним, он говорит.
– - Я слышал, Байрон Банч у вас больше не работает?

– - Да, -- отвечает Муни.
– - Уволился нынче утром.
– - Но Хайтауэр не слушает; люди в комбинезонах наблюдают за потрепанным, странно сложенным, малознакомым господином, который разглядывает с восторженным любопытством стены, доски, загадочные механизмы, чье устройство и назначение он не способен понять и даже заучить.
– - Если он вам нужен, -- продолжает Муни, -я думаю, вы найдете его в городе, в суде.

– - В суде?

– - Да. Сегодня заседает большой суд присяжных. Срочно созван. Чтобы вынести обвинение убийце.

– - Да, да, -- говорит Хайтауэр.
– - Значит, его нет. Так. Славный молодой человек. Всего хорошего, всего хорошего, джентльмены. Всего вам хорошего.
– - Он идет дальше, и люди в комбинезонах смотрят ему вслед. Руки он сцепил за спиной. Он шагает, спокойно и грустно размышляя: "Бедняга. Бедный малый. Нет и не может быть оправдания человеку, отнимающему у другого жизнь, и меньше всего -- должностному лицу, доверенному слуге своих сограждан. И если на это всенародно уполномочивают слугу закона, который знает, что его жертва -- называйте эту жертву как угодно -- ему зла не причиняла, чего же ждать тогда от обыкновенного человека, который убежден, что его жертва причинила ему зло". Он идет уже по своей улице. Вскоре показывается забор, вывеска; затем среди густой августовской листвы -- дом. "Итак, он отбыл, не зайдя ко мне попрощаться. После всего, что он для меня сделал. Принес мне. Да: дал, вернул мне. Можно подумать, что и это было припасено для меня. Но теперь уж, наверно, -- все".

Но это -- не все. Для него припасено кое-что еще.

Когда Байрон пришел в город, выяснилось, что он не сможет увидеться с шерифом до полудня, -- шериф все утро будет на заседании суда. "Вам придется подождать", -- сказали ему.

– - Хорошо, -- сказал Байрон.
– - Я умею.

– - Что умеете?
– - Но он не ответил. Выйдя от шерифа, он встал под портиком, обращенным к южной стороне площади. Над узкой, вымощенной плитами галереей поднимались к сводам каменные колонны со следами многих непогод и жующих табак поколений. Под ними, размеренно и неутомимо, с бесцельной сосредоточенностью, напоминая монахов на монастырском дворе, прохаживались (а среди них стояли неподвижно или что-то цедили друг другу сквозь зубы сравнительно молодые мужчины, горожане -- частью знакомые Байрону конторщики, адвокаты и даже торговцы, вдруг сделавшиеся похожими благодаря одинаковому выражению властности в облике, как у полицейских в штатском, которых не очень заботит, высовывается из-под штатского полицейский или нет) деревенские в комбинезонах и, тихо беседуя между собой о деньгах и урожае, тихо поглядывали наверх, где суд присяжных при закрытых дверях готовился отнять жизнь у человека, которого мало кто из них видел и знал в лицо, -- за то, что он отнял жизнь у женщины, которую еще того меньше знали и видели. На площади выстроились повозки и запыленные машины, привезшие их в город, а по улицам и магазинам бродили стайками приехавшие с ними жены и дочери -медленно и тоже бесцельно, как скот или облака. Байрон стоял там довольно долго, не шевелясь, ни к чему не прислонясь -- и хотя он прожил в городе семь лет, имя и лицо этого щуплого человека были знакомы деревенским еще меньше, чем имя и лицо убийцы или убитой.

Но Байрон об этом не думал. Теперь ему было все равно, хотя какую-нибудь неделю назад он чувствовал бы себя по-другому. Тогда он не стоял бы здесь, где всякий может увидеть его и, чего доброго, узнать: Байрон Банч -- пожал, чего не сеял, хлопотал о чужой девке, пока ее милый добывал тысячу долларов. И ничего за это не получил. Байрон Банч -- охранял ее доброе имя, когда она выкинула это доброе имя на помойку, помогал родить пригульного ребенка в тишине и покое, взял на себя все расходы, и за это ему позволили послушать детский крик. Не получил ничего, кроме разрешения привести к ней обратно другого мужчину, когда он выколотит свою тысячу, и Байрон станет не нужен. Байрон Банч. "Теперь я могу уехать", -- подумал он. Он начал глубоко дышать. Он чувствовал, что дышит глубоко, словно каждый раз тело пугалось, что при следующем вдохе оно не доберет воздуха, и случится что-то ужасное, и что в любой миг он может взглянуть на свою грудь -- дышит ли -- и не увидит никакого движения, как в динамитном патроне, когда он только начинает, напрягается для вот Вот ВОТ, а форма, наружность палочки не меняется; что прохожие, глядя на него, не замечают перемены: щуплый человек, на котором не задержишь взгляда, а взглянув, никогда не поверишь, что он мог сделать столько, сколько сделал, и чувствовать столько, сколько чувствовал; который верил, что там, на фабрике, в субботу после отбоя, когда он один, у него не будет случая причинить себе горе.