Чтение онлайн

Он шел среди людей. "Мне надо куда-то уехать", -- думал он. Он мог шагать в такт: "Мне надо куда-то уехать". Это поможет ему идти. Он все еще повторял эти слова, когда подошел к пансиону. Окно его комнаты выходило на улицу. Еще не осознав, что он смотрит в ту сторону, он уже отвел взгляд. "Еще увижу, как кто-нибудь читает или курит в окне", -- подумал он. Он вошел в коридор. После солнечного утра глаза ничего не видели. Он чувствовал запах влажного линолеума, мыла. "Все еще понедельник, -- подумал он.
– - Я уж и забыл. Может, это -- следующий понедельник. По всему похоже, что так". Он не дал знать о себе голосом. Глаза понемногу привыкли к темноте. Послышались шлепки швабры, то ли в конце коридора, то ли на кухне. Затем в прямоугольнике света -- задней двери, тоже открытой, -- показалась наклоненная голова миссис Бирд, а затем, силуэтом, вся фигура, двигавшаяся по направлению к нему.

– - Так, -- сказала она, -- это мистер Байрон Банч. Мистер Байрон Банч.

– - Я, -- сказал он, думая: "Только толстая женщина, у которой забот в жизни разве что на это ведро наберется, не постарается быть..." Опять он не смог придумать слово, которое Хайтауэр наверняка бы знал и произнес, не задумавшись. "Видно, я без него не только сделать ничего не могу -- я и думать не могу без его помощи".
– - Я...
– - сказал он. И стоял там, не в силах даже объяснить, что пришел попрощаться. "Может, и нет, -- размышлял он.
– - Когда человек прожил в комнате семь лет, его не выселяют в один день. Только вряд ли это помешает ей сдать комнату другому".
– - Я, кажется, задолжал вам за комнату, -- сказал он.

Она смотрела на него: строгое, располагающее лицо, и нельзя оказать, что недоброжелательное.

– - За что задолжали?
– - удивилась она.
– - Я думала, вы устроились. Переселились на лето в палатку.
– - Она смотрела на него. И наконец сказала. Она преподнесла это мягко и деликатно -- в меру возможности.
– - Мне уже заплатили за эту комнату.

– - А-а, -- сказал он.
– - Ну да. Понятно. Ну да.
– - Он спокойно взглянул на чистую, застланную линолеумом лестницу, истертую в числе прочих и его ногами. Три года назад, когда настелили новый линолеум, он первым из жильцов поднялся по ней наверх.
– - Да, -- сказал он.
– - Тогда мне, пожалуй, надо...

Она ответила и на это, сразу, без недоброжелательства.

– - Я уже все сделала. Все, что вы оставили, собрала в ваш чемодан. Он у меня в комнате. Но если хотите, можете сами подняться и посмотреть.

– - Нет. Я думаю, вы собрали все до... Ну, я, пожалуй...

Она наблюдала за ним.

– - Эх вы, мужчины, -- сказала она.
– - Неудивительно, что у женщин не хватает на вас терпения. Даже в шалопутстве меры не знаете. А мера-то, по правде сказать, -- наперсток. И, думаю, не приспособь вы какую-нибудь женщину себе на подмогу, вас бы всех до единого мальцами десятилетними уволокли бы в рай.

– - По-моему, у вас нет причин говорить про нее плохо, -- возразил он.

– - Пусть так. А на что они? Женщине, чтобы другую бранить, причин не требуется. Спору нет, все эти разговоры по большей части идут от женщин. Но если бы соображения у вас было не как у мужчины, а побольше, вы бы знали: если женщина что и говорит, у ней это ничего не значит. Это мужчины принимают свои разговоры всерьез. И если кто имеет что-нибудь против нее и вас, то вовсе не женщины. Ведь всякой женщине понятно, что нет у ней причин плохо к вам относиться -- даже если забыть про ребенка. И не только к вам -пока что к любому другому мужчине. Не с чего ей. Разве вы со священником, да и все остальные мужчины, которые про нее знают, не сделали для нее все, чего она только пожелать могла? С чего бы ей плохо относиться? Скажите на милость.

– - Да, -- промолвил Байрон. Он уже не смотрел на нее, -- Я пришел...

Она ответила и на это, прежде чем он договорил.

– - Вы, наверно, скоро от нас уедете.
– - Она наблюдала за его лицом.
– Что они там надумали, нынче утром в суде?

– - Не знаю. Они еще не кончили.

– - Известное дело. Потратят времени, трудов и денег казенных прорву, чтобы разобраться, там, где нам, женщинам, хватило бы десяти минут в субботний вечер. Надо же быть таким дураком. Конечно, в Джефферсоне по нем скучать не будут. Как-нибудь без него проживем. Но надо же быть таким дураком: подумать, будто мужчине от убийства женщины -- больше проку, чем женщине от убийства мужчины... Другого, наверно, теперь отпустят.

– - Да. Наверно.

– - А ведь сначала думали, что он ему помогал. И теперь отдадут ему тысячу долларов -- показать, что, мол, зла на тебя не держим. А тогда они смогут пожениться. Ведь так примерно, нет?

– - Так.
– - Он чувствовал, что она наблюдает за ним без недоброжелательства.

– - Вот я и думаю, что скоро вы от нас уедете. Думаю, как бы сказать, сыты вы Джефферсоном, а?

– - Да вроде того. Думаю подаваться...

– - Джефферсон, конечно, городок хороший. Но не такой хороший, чтобы вольный человек вроде вас не нашел себе другого, где тоже можно время переводить на баловство и огорчения... А чемодан, если надо, можете оставить здесь, пока не соберетесь.

Он подождал до полудня, а потом еще немного. Подождал, пока шериф по его расчетам не покончил с обедом. И тогда пошел к шерифу домой. Он не стал входить. Он ждал у дверей, пока шериф не вышел -- толстый человек с маленькими мудрыми глазками, упрятанными в толстое неподвижное лицо, как две чешуйки слюды. Они пошли рядышком, в тень, под дерево. Скамейки не было; на корточки вопреки обыкновению (оба выросли в деревне) они тоже не сели. Шериф спокойно выслушал человека -- спокойного, невысокого человека, который семь лет был для города не особенно интересной за" гадкой и семь дней -- чуть ли не бельмом на глазу.

– - Понятно, -- сказал шериф.
– - Вы считаете, что им пора пожениться.

– - Не знаю. Это его дело и ее. Но думаю, надо бы ему пойти ее проведать. По-моему -- самое время. Вы можете послать с ним помощника. Я ей сказал, что он вечером придет. А что они там решат -- это дело его нее. Не мое.

– - Само собой, -- сказал шериф.
– - Не ваше.
– - Он смотрел на Байрона сбоку.
– - А вы-то что собираетесь делать, Байрон?

– - Не знаю.
– - Он тихонько возил ногой по земле и наблюдал за ней.
– Думаю податься в Мемфис. Года два об этом подумываю. Может, уеду. А чего в этих маленьких городишках?

– - Конечно. Мемфис город неплохой, если любишь городскую жизнь. Опять же семья на вас не висит, тащить за собой некого. Будь я одинокий да лет на десять помоложе, я бы, наверно, так же сделал. Да и устроился бы, глядишь, получше. Надо понимать, вы прямо сейчас собираетесь?

– - Наверно, скоро.
– - Он поднял голову, потом снова опустил. Сказал: -Утром уволился с фабрики.

– - Самой собой, -- сказал шериф.
– - Я догадываюсь, что вы не успели бы пройти такой конец с двенадцати, а к часу вернуться обратно. Ну, кажется...
– - Он замолчал. Он знал, что к вечеру присяжные вынесут Кристмасу обвинительный приговор, а Брауна -- или Берча -- отпустят на все четыре стороны, с условием явиться в будущем месяце на суд в качестве свидетеля. Хотя, на худой конец, обойдутся и без него, ибо Кристмас не отпирался, и шериф предполагал, что он признает себя виновным, чтобы остаться в живых. "Да и не вредно будет нагнать на сукина сына страху хоть раз в жизни", -подумал он. И продолжал: -- Ну что ж, это можно устроить. Вы правы, я, конечно, пошлю с ним помощника. Хотя он и не сбежит, пока есть надежда сорвать часть премии. Притом, что он не знает, кто его там встретит. Он этого еще не знает.

– - Да, -- подтвердил Байрон.
– - Не знает. Не знает, что она в Джефферсоне.

– - Ну что ж, так и сделаем-отправим его с помощником. Зачем -- не скажем: отправим, и все. А может, сами хотите его проводить?

– - Нет, -- сказал Байрон.
– - Нет. Нет.
– - Но продолжал стоять.

– - Так и сделаем. Вас уже, наверно, к тому времени не будет. С помощником его и наладим. В четыре, годится?

– - Очень хорошо. Вы ей сделаете одолжение. Большое одолжение.

– - А как же. Не я один -- многие о ней заботились с тех пор, как она в Джефферсоне. Ну, я с вами не прощаюсь. Думаю, в Джефферсоне вас еще увидим. Не встречал я человека, чтобы пожил здесь, а потом уехал навсегда. Вот разве этот, который в тюрьме. Но он, думаю, отпираться не будет. Чтобы остаться в живых. Хотя все равно уедет из Джефферсона. Не сладко сейчас старухе, которая признала в нем внука. Когда я шел домой, старик ее был в городе, кричал и скандалил, людей обзывал трусами за то, что не вытащат его из тюрьмы на расправу.
– - Он начал пофыркивать.
– - Лучше бы поостерегся, не то доберется до него Перси Гримм со своим войском.
– - И сразу посерьезнел.
– - А ей несладко. Вообще женщинам.
– - Он посмотрел на Байрона сбоку.
– - Нам тут многим пришлось несладко. А все же возвращайтесь-ка скорее. Может быть, в другой раз Джефферсон обойдется с вами поласковее.