Чтение онлайн

— Сильно?

— Насмерть. Уже увезли.

Они вошли в отель. Промелькнул инструктор Гена. Железняк потянул его за рукав.

— Из нашей группы разбился, — сказал Гена. — Румяный такой. Коля.

Железняк стремительно потащил Юрку к лифту, словно оберегая его от какого-то страшного зрелища.

— Вот она, твоя Гора, — сказал Юрка злобно.

— Жить вредно, — сказал Железняк. — От этого умирают.

Юрка подхватил радостно:

— Умер — шмумер, был бы здоров.

Железняк понял, что Юрке страшно. Что ему хочется уйти от мысли о смерти, которая ходит так близко. О том, что это может случиться с людьми, которых ты знаешь, и что их, этих людей, не спасает это ваше знакомство, твоя близость к ним. Что ты не обладаешь иммунитетом против смерти, никаким таким особенным табу.

Вбежав в лифт, они лицом к лицу столкнулись с Хусейном. Железняк не видел его уже несколько дней, и кровь бросилась ему в лицо при этой встрече. Но Хусейн ничего не заметил. Шлепнув Юрку по плечу огромной своей ладо-нью, он сказал:

— Вот так, дружище. Гора шутить не любит.

Вечером Железняк с Юркой зашли в Колин шестьсот седьмой номер. Ребята сидели молча. Семен упаковывал Колины вещи. Шапочку-«петушок». Очки «каррера», которые Коля купил здесь несколько дней назад и которыми он так гордился…

Все вдруг переглянулись с обидой — из-за этих очков: эти проклятые штуки, тряпки — вся эта белиберда может пережить человека… Виктор хотел сказать что-то, но промолчал.

— Матери отдадим, — словно отвечая на это движение, сказал Семен.

Эти пустые хлопоты. Эти горнолыжные цацки, бережно упакованные для старой матери, живущей в провинции.

— В карты играть не будем? — спросил Юрка.

Железняк протянул руку, чтобы дернуть Юрку за штанину, но Семен опередил его. Вскинул голову, сверкнув очками, сказал:

— Конечно, Юра. Вот упакую вещички и сразимся.

Железняк подумал, что даже как приходящий отец он слабоват: Семен лучше выполнил бы эту роль. Впрочем, таких, как Семен, вероятно, и не выгоняют из дому.

Весь вечер Железняк ощущал смутную тревогу. Американский роман давно опостылел, даже новая любовница разведенного героя не прибавила ему энтузиазма. От прежней жены героя она отличалась лишь тем, что ее паскудство еще не лезло наружу. Ни герой, ни автор не желали пока признавать этого. Железняк усмехнулся. Он вел себя, как чиновник из худсовета, принимающего фильм.

Когда героиня не вызывает у него эротических импульсов, он говорит о художественной неубедительности…

Юрка с увлечением читал на своей койке мемуары маршала Жукова. «Орел и Белгород», — пробормотал он вдруг. Железняк ждал. Сейчас Юрка поднимет голову и заговорит о взятии Орла и Белгорода… Когда ж это было? Ну да, в Москве тогда был первый салют. Стреляли, кажется, трассирующими пулями, исчертившими все небо. Это было летом. Все проснулись тогда и вышли во двор — думали, опять тревога. Соседи повторяли новое слово: «Салют». Сладкое слово — недаром оно перекочевало в названия конфет, кондитерских фабрик и кинотеатров.

Юрка поднял голову, с вызовом посмотрел на Железняка и снова уткнулся в Жукова. Вероятно, хотел подкрепить свою позицию новыми аргументами. И Железняк воспользовался Юркиной медлительностью. Он шмыгнул к двери и сказал, уже стоя на пороге:

— Пойду погляжу, что и как.

Через мгновение Железняк уже был в коридоре. «Умница, — похвалил он себя. — Одним скандалом меньше».

Оставалось придумать, куда себя деть. Он прошелся по коридору. За всеми дверьми звенели стаканы, хрюкала ферромагнитная пленка. Отель был погружен в свои обычные игры. Ничего не изменилось в мире. Ничего не случилось. Смерть явилась сегодня днем на Горе. Взмах ее косы снес одну голову. Принцип выбора был никому не ясен, потому можно было спокойно ждать снова. Можно было веселиться, ни о чем не думая. Думай не думай…

В каменном холле было темно и пустынно. Железняк спустился в подвал. Грянула остервенелая музыка. Потянуло мочой.

В баре было много народу. Пожалуй, даже больше, чем всегда. Может, это и было как-то связано с дневным происшествием.

Со стаканом сухого вина Железняк встал к стене рядом со стойкой. Ахат не взял с него денег. Махнул рукой, даже хотел обидеться. Дал понять, что для него это вообще не деньги. Все эти мелочные счеты оставьте до Москвы. Канатчик Джамал крикнул со своего стола:

— Иди к нам, выпей с нами стакан!

Железняк больше не был чужак и москвич: он уже попал в систему дружеских связей. Они были поверхностны, недолговечны, но все же от них становилось теплей. «Нельзя, однако, быть слишком теплолюбивым», — думал Железняк.

Иногда над головами и между спинами на фоне стены ему видны были знакомые лица. Железняк увидел Наташу, ее изящную головку. Волосы растрепались, прядка моталась на щеке. «Вот все и устроилось, — подумал Железняк без горечи. — Она никуда не уехала. Она уже танцует. Интересно с кем?»

У стойки сидели Омарчик и его друзья. Все они были изрядно пьяны, шутили громко, с ВЫЗОВОМ.

— Я ей говорю: «Пойдешь? Нет? А пить, говорю, будешь? Ах, будешь?» Я ей — раз! Чтоб знала…

— Правильно! Видел мою беленькую? Она идет с литовцем по коридору — я его отзываю и говорю: «Это видел?» Он увидел нож и сразу. «А что? А что?» А она со мной поехала в ресторан… Ахат! Еще бутылку!

Железняк поглядывал на мальчишек с тревогой Они были далеко от селения, в чужом и рискованном мире, где все запретное так близко и так доступно и не насыщает…

Он поймал себя на глупой милицейской мысли: «Не давать бы им больше пить… Не пускать бы их, что ли, сюда»

Танец кончился. Наташа села за столик невдалеке от Железняка, и он смог рассмотреть ее партнера. Это был мальчик-сантехник в сапогах-«лунниках». Тот самый, который представлялся как абитуриент.

— А вот я одно кино видел, — сказал мальчик-сантехник. — Название уже не помню. Там один наш сержант — бах-бах из ракетницы. И убил шесть немцев. Хорошее кино, я в город поехал, хотел еще раз посмотреть. Сейчас не помню названия, я у брата спрошу и тебе скажу, он все названия помнит, у него голова, как сельсовет.

Наташа томно кивала, сжимала в тонких пальцах сигарету «Мальборо» кишиневского производства.

В полутьме бара мальчик не выглядел совсем уж немытым, а туалетный запах бара перебивал все индивидуальные запахи… Железняк поймал себя на том, что он несправедлив к мальчику и несправедлив к Наташе. Боже, откуда у нас, потомственных плебеев, столько снобизма? Мальчик как мальчик. Глуп, конечно, но она ведь и не ведет с ним никаких ученых дискуссий. Пожалуй, и не смогла бы вести, даже в том виде, в каком измыслил ее Железняк…