Чтение онлайн

Они просто танцуют, трутся друг о друга, им хорошо. Они просто пьют, им тепло. Он, пожалуй, даже симпатичный, этот мальчик. Экзотический мальчик с гор. Как же уехать отсюда, не испробовав горные лыжи, шашлык, лягур, местный мохер и местного горца? К тому же он всегда при деньгах (числится на трех должностях и еще перепродает что-то, да и дома, наверное, дают деньги). Конечно, его работа в отеле не самая увлекательная, но, надо отдать ему должное, он ведь и не выполняет эту свою работу: ни один сортир в отеле толком не работает, так что запах мочевины достигает самых укромных уголков кузницы здоровья. Наташа, впрочем, не знает, чем он занят. Она знает, что он абитуриент. А что такое абитуриент, он сам не знает. Оба они абитуриенты.

Ну а ты-то, в конце концов! Ты как жил! Ты что — устраивал тесты своим подружкам? Разве ты не соблазнялся без конца экзотикой, красотой, юностью? А как же та юная мальтийка на пароходе? Та полька из гданьского поезда, развязно повествовавшая о круизах на «Стефане Батории»? Железняк усмехнулся, вспомнив, как пришел потом в Гдыне по ее адресу и увидел бардачный разор, винные пятна на разобранной в полдень постели — типичный «квадрат», наподобие архангельского или феодосийского, куда, бывало, ходил с моряками…

Железняк поднял голову и вздрогнул. Ему показалось, что там, у стены, неистово пляшет Коля. Мечется его спина в джинсовой курточке. Мотаются его волосы… Танцоры поменялись местами. Это была другая голова. Другая спина. Тех уже нет… Были еще утром, но сейчас вечер…

Железняк встал. Надо посмотреть, что там делает Юрка.

Юрка что-то писал. Вид у него был усталый. Железняк помог ему раздеться. Это была их старая игра. Юрка играл Илью Ильича Обломова, а отец — Захара.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросил Юрка.

Железняк стал рассказывать про Архангельск. Светлой ночью стучали под ногами деревянные тротуары. Как раз им выдали последнюю получку перед Арктикой, и моряки пили без просыпу две недели. Сбежав от этой вакханалии, Железняк бродил по Северной Двине — ночевал в Чухчерь-ме, в Холмогорах, в Курьей, в больших заброшенных деревянных избах, в крошечном староверском скиту. Когда он вернулся, пьянка была в полном разгаре. Она не прекращалась до самого отхода, вернее, и после отхода еще пили — на Чижовском пограничном рейде. Это из-за пьянки они попали тогда в переделку у Канина Носа — чуть не утонули, едва дотянули своим ходом до Колгуева…

— Как ты сказал про банку? — спросил Юрка сонным голосом.

— Врезать банку.

— А про дуба ты сказал?

— Дать дуба. Воткнуть дубаря.

— Как твой боцман?..

— Ну да, как мой боцман…

Боцман, который выпил спирт из гирокомпаса. Им тогда поставили новые гирокомпаса со спиртом, а ребята компаса разбирали и спирт выпили. На будущий год строители одумались, спирт какой-то налили в компаса ядовитый и череп нарисовали для острастки, но ребята не поверили — знаем, мол, ваши хитрости, — так что боцман первый и врезал банку. А потом, конечно, дал дуба… Жалко, хороший был мужик боцман.

Юрка сладко причмокнул губами. Он уже спал. Железняк накрыл его и вышел в коридор. Красивая высокая девица курила в холле у молчащего телевизора. Железняк отметил, что у нее темные грустно-неосмысленные глаза, полные губы. Какая-то южная украинско-еврейская смесь…

Железняк спустился в холл и обнаружил, что в отеле что-то происходит. Промелькнул сонный доктор в халате. «Драка, наверное», — подумал Железняк. Вечера в баре часто кончались драками.

Вокруг кожаного кресла в углу толпились инструкторы. Протолкавшись вперед, Железняк увидел, что в кресле полулежит парень в мокрых трусах и рубахе, измазанной кровью.

Хусейн кивнул Железняку, сказал:

— В лесу двоих нашли. Какие-то люди их раздели. Джинсы сняли. Одного мы уже в больницу отправили, а этот…

У парня была пробита голова. Что-то противно хлюпало у его носа. Может, мозги. Железняк отвернулся, почувствовал приступ тошноты и вышел на улицу. Темная фигура маячила у каменных ступеней. Увидев Железняка, человек двинулся к нему. Железняк отступил, поежился. Потом независимо отвернулся, взглянул на Гору, холодно мерцавшую в ночи. Будь что будет.

— Слушай… — сказал человек.

Железняк вгляделся и узнал Сайфудина.

— Слушай… — сказал Сайфудин хрипло. — Ты сын мой не видел? Омарчик, мой сын.

— Видел. В баре, — сказал Железняк и вдруг понял, отчего так встревожен Сайфудин. Сайфудин тревожился за своего мальчика. Было из-за чего. Сайфудин больше не смотрел на Железняка. Он смотрел на мерцающую Гору с мольбой и ужасом.

Железняк повернулся и побежал к лифту. Юрка мирно спал. Железняк долго смотрел на него, думая, что главные страхи еще впереди. Уснуть он так и не смог и около полуночи вышел в коридор.

Здесь было пусто и совсем тихо. Высокая красивая шатенка все еще курила у телевизора.

— Голова трещит, — сказала она. — Приняла пенталгин. И еще приняли элениум. Три таблетки. А спать не могу.

У нее был грубый ростовский выговор, который не шел к ее нежно очерченным губам. Железняк был так парализован этим хамским, приблатненным говором, что не нашелся даже сперва, что ей сказать…

…Железняк улизнул под утро. Он принял душ и прилег на свою кровать, виновато глядя на мирно сопящего Юрку. Не спалось. Он встал, подошел к окну. Темная фигура маячила возле станции парнокресельного подъемника. Железняк узнал Сайфудина, и неожиданная боль пронзила его сердце. Железняк насыпал в горсть маленькие таблеточки экстракта валерианы, приткнулся у теплого Юркиного бока и уснул…

После обеда у Юрки поднялась температура. Может быть, он промочил ноги, играя в снежки. Может, выбегал раздетый на балкон (но день-то был теплый!). А может (да нет, не может этого быть!), он раскрылся тогда, ночью, когда Железняк пропадал черт-те где и Бог знает с кем. От страха у Железняка пересохло во рту. Он дважды приводил к Юрке доктора. Он поил Юрку лекарствами. Он добыл мед и малиновое варенье. Температура не спадала до позднего вечера, и Железняк чувствовал, что ему не перенести медленности Юркиного выздоровления, что ему в десять раз легче заболеть самому и даже умереть. Температура спала только к середине ночи. Юрка встал пописать, и Железняк, сидевший у его изголовья, уговорил его поставить термометр. Температура была нормальная. Юрка уснул, а Железняк сидел неподвижно и смотрел на ребенка. Хороший мальчик… Господи, ну чего от него требовать — растет в таком зверинце, и все равно хороший мальчик. Очень хороший. Такой родной… А что он там увлекается всякой белибердой, так полезно было бы вспомнить, чем он сам, Железняк, увлекался в свои тринадцать. Мечтал стать дипломатом (слава Богу, не брали тогда черненьких в МГИМО!), писал стихи о Вожде (слава Богу, нигде не печатали). А уж то, что он был в десять раз необразованней своего Юрки, об этом и говорить нечего…

А то, что он, Юрка, говорит их словами, их голосами, так ведь это ты, взрослый мужик, выбрал их для него, положил им стать его близкими, его семейством — разве он, маленький, виноват, что ты, взрослый, был так слеп и легкомыслен?..

Железняк смотрел на Юрку и думал, что вот это она и есть — любовь. Любоф. Л-л-л-юбовь. Очень реальная мука, реальная радость и такое вот беспокойство. Боже, как еще сердце выдержало… Может, они и правы, всяческие индусы, — без нее свободнее, без привязанности, но испытаешь ли радость без нее?