Чтение онлайн

Ценила музыку больше денег, но замуж вышла почему-то за Сомса, который ценил деньги и ни черта не понимал музыки».

Любит только двух женщин, Ирэн и Флер; ни одна не любит его.

Впрочем, Флер – посмертно, honoris causa.

Как молодой Джолион шаг за шагом становится настоящим, зрелым художником, так и Сомс постепенно превращается в подлинного ценителя живописи. Эти параллельные метаморфозы тем более интересны, что герои антагонистичны друг другу.

Роды Аннет, дилемма Сомса: спасти мать или ребенка? – Выбирает ребенка.

Пожар; картина едва не убивает Флер; Сомс спасает ее – и гибнет.

Так ребенок, не убивший мать, убивает отца (падает именно «Vendimia»).

Почему, из всего Гойи, именно «Vendimia»?! У него есть чудесные портреты, в т. ч. solo. Наивная особа с виноградной кистью – менее всего Флер.

Ирэн: красота + обаяние. Элен Безухова: только красота (позвонить Инге, она спорила!).

Сомс – Аннет: идеальный брак, брак по расчету. Социальный статус в обмен на наследника. Самый прочный брак, где правила игры не нарушаются.

NB: Позднее Флер поступает так же, выйдя замуж за первого попавшегося… баронета.

Прием авторского описания: Ирэн – только косвенно, ни одного внутреннего монолога! Ни разу, нигде. Что она по-настоящему думает и как? Остальные написаны гораздо более свободно, даже второстепенные; но не она.

Никем не развеянный миф о беззащитности Ирэн. Обаятельная хищница.

Возможно ли, что «Vendimia» – символ? Урожай винограда = созревшие плоды = итог жизни Сомса, то есть Флер. Поэтому «Vendimia» = двойник Флер (якобы). Все, что недосказано в «Серебряной ложке», составило «Лебединую песню».

По аналогии, картина Флер наз. «Запретный плод» (!)

И «Vendimia» (= Флер) убивает Сомса!

Две хищницы: Ирэн и Флер. Ирэн сильнее, что она и доказывает, со всей очаровательной беспомощностью увозя влюбленного сына от Флер.

Безотказное оружие страдающей матери: нежный шантаж.

Одиннадцать карточек, выпавшие из портфеля неизвестного человека, пролежали в кармане Карлушкиного пиджака с того рокового дня.

Лейтенанта, составлявшего протокол, он в милиции не застал. Вместо него за столом сидел пожилой старшина. При виде Карла он неохотно отодвинул «Огонек», раскрытый на кроссворде, и поднял голову.

– Помню, – настороженно сказал он, выслушав Карла. – Следствие ведется в установленном порядке.

– Следствие?..

– Ну да. Техника безопасности не соблюдалась. Должны были поставить леса, во избежание.

Старшина искоса глянул на кроссворд, потом снова на Карла:

– А вы кто будете?

Подумав, неохотно достал папку, откуда извлек протокол и просмотрел бегло, обращаясь то ли к бумагам, то ли к собеседнику:

– Потому что, если рамы менять, то считается как капитальный, а стало быть, соблюдать надо. Иначе что же это получается? – Человек требовательно посмотрел на Карла и продолжал: – Где-то должен быть акт осмотра, вот… – Он что-то перекатывал во рту. На столе, рядом с сигаретами, лежало несколько «тузиков». Потянулся было к пачке, потом с досадой отодвинул.

– Курить бросаю, – пояснил хмуро. – Жена достала, как не знаю кто. Сует в карман ириски, а у меня от этих ирисок зубы болят…

Захлопнул папку.

– В общем, передали в прокуратуру. Вас как свидетеля вызовут. Или не вызовут. Хотите что-то добавить?

Пришлось рассказать, как подобрал выпавшие карточки, как они остались в кармане пиджака, который не носил, и как случайно наткнулся…

– Это к ним, в прокуратуру, – махнул старшина рукой. – У него в портфеле карточек этих штук, наверно, сорок было, если не больше.

Узнав про командировку, милиционер снисходительно объяснил, что «там не горит, тянуться эта бодяга будет долго, а уж карточки вовсе никому не интересны». Помолчав, добавил: «Теперь-то». И потянулся за «Огоньком».

– Не сходится? – посочувствовал Карл.

– Ну! Вот, «семь» по горизонтали: «Древнеримская катапульта», пять букв. Что бы это?..

– Какая первая буква?

– В том-то и дело, что нету. Вот если отгадать «четыре» по вертикали, то последняя буква как раз для этой… древнеримской.

– А по вертикали что?

– Да тоже не знаю!

Старшина решительно вытряхнул сигарету и протянул пачку Карлу: «Кури». Вдохнул с наслаждением дым и пробормотал скороговоркой:

– «Передача и прием звука на расстоянии»; что это за хреновина? Пять букв.

– Радио.

– А? Я выключил, там концерт по заявкам.

– Попробуйте вписать: «радио». Пять букв.

Милиционер недоверчиво посмотрел на Карла, потом хлопнул ладонью по колену:

– Нну! Точно!.. А я-то…

Прикусил сигарету и, щурясь сквозь дым, вписал.

– Тогда в этой древнеримской, как ее, первая буква «о», – задумчиво протянул он, и Карл счел за лучшее попрощаться.

Подойдя к двери, остановился.

Старшина обрадованно поднял голову:

– Вспомнил?

– Катапульту? Нет. Скажите, а родные у него остались? Я мог бы им передать… ну, карточки.

Вот так приходят с улицы и заявляют, насупился старшина, однако быстро сообразил, что заявлять мужик ничего не заявляет, а пришел сам, хотя мог сто раз выкинуть этот мусор. На кой ляд, спрашивается, кому-то эти картонки нужны? А если вдруг в прокуратуре спохватятся, так он самый свидетель и есть, с него и спросят.

Он не успел убрать папку, поэтому найти адрес жены погибшего было делом одной минуты.

– Жена бывшая, фамилия у ней другая: Дуган, а когда в браке состояли, так она тоже была Присуха, как он. С такой фамилией жить, знаешь… Учителю тем более.

Карл стоял, оглушенный. Записал адрес и телефон, пробормотал «спасибо» и вышел.

Он смутно припомнил доцента Присуху по далекому безмятежному времени, когда встречал Настю вечерами после лекций, однако теперь все перепуталось: вполне вероятно, что помнилась только фамилия, а силуэт человека с бородкой и потрепанным портфелем, которому гардеробщица несла столь же потрепанное пальто, принадлежал не Присухе, а кому-то другому. Однако силуэт маячил, хотя далекую эту картинку властно заслоняла недавняя, с лежащим на тротуаре пострадавшим, а был ли он доцентом Присухой, и тот ли самый портфель он, Карлушка, поднял с земли, не имело значения.