Чтение онлайн

Весь круг неистово зааплодировал, потом, будто по команде, люди устремились к центру и, стиснув Николу, подняли его на руках.

С базара Максим завернул к мазаной хате дяди Петро, где обосновались разведчики. У него полно солдат и бокорашей, как называют здесь лесосплавщиков. Старик без прикрас рассказывал о своей жизни. Примостившись на низкой скамейке, Максим оглядел хату. Стены расписаны поверху вишнями, и за потолочные балки заткнуты оранжевые неувядающие купчаки.

— Дякую [35] вам, добре, — благодарил хозяин солдат за махорку.

Еще мальчонкой ушел он из дому — «долю по свету глядаты». Копал солотвинскую соль, батрачил у венгерских помещиков, был грузчиком в Амстердаме. Сманивали его и в пенсильванские шахты, да не поехал: жена померла, с кем Оленку оставить, а везти ее на чужбину боязно. Потому чуть не задарма и пошел в лесорубы к Шенборну.

— Це дуже погано! — беспокойно почесывал хозяин за ухом.

— А пашня е у тебе? — допытывался уралец Голев.

— Е, сорок сягов.

— Тесно живете.

— Ой, дуже тисно, як в деревище [36] , — сокрушался старик.

— Теперь сам будешь хозяином, — сказал Голев. — Не дашь развернуться разбойнику Шенборну.

— Розумию, друже, розумию.

Шумно распахнулась дверь, и у порога на минуту приостановилась красавица горянка в ярком праздничном костюме.

— Тату!

Дядя Петро, широко расставив руки, пошел навстречу.

— Оленка! — обнял он молодую женщину и долго не выпускал из рук.

— Я до тебе, тату: пидемо на Тиссу к партизанам на свято. Пидемо, тату! — И только тогда Оленка увидела вдруг Якорева. — Так то же Максим, тату, Максим! — повернулась она к отцу. — Коли б не пришов вин своечасно, не жити б тоди твоий Олене. Дякуй его, тату, дякуй же!

Шагнув навстречу, изумленный Якорев весело улыбался. Нет, он никак не представлял, что эта Оленка — дочь дяди Петро.

К командиру полка Павло привел Михайло Бабича. Это пожилой гуцул, степенный рабочий с солекопален. Голова отряда пришел пригласить офицеров пообедать с партизанами.

Андрей Жаров с интересом присматривался к гуцулу. Он худощав, малоподвижен, зато разговорчив. Речь у него то степенная, то слишком стремительная, смотря по тому, о чем разговор.

Было, хортисты, захлебываясь, кричали о гибели Москвы. От черных вестей у всякого гуцула холодела душа. А вынырнул из-за гор краснозвездный посланец — синие листовки, как голуби, закружились в воздухе. Они принесли самое главное: правду и надежду. И тогда не по дням, а по часам стала расти закарпатская вольница. И что только не предпринималось, чтоб уничтожить партизанские силы. А они что трава — росли и росли, на всяком клочке земли появлялись, и каратели не раз бегали от них.

Недавно хортисты появились вдруг на Верховине, у гражды [37] Матвея Козаря. Хортисты арестовали Матвея и его жену Оленку.

— Где партизаны? — пристали они к гуцулу.

— Никаких партизан не знаю, — отнекивался Козарь.

Большеголовый толстяк махнул рукой и Оленку привязали к ясеню, вывернув ей руки за спину. Женщина повисла в полуметре над землей. Матвея, рванувшегося к ней на помощь, отхлестали плетью.

— Где партизаны? — подступили к Олене каратели.

— Не розумию, ироды.

Толстяк с оплывшим лицом подскочил к женщине и, взмахнув клюшкой, зацепил за ворот платья.

— Говори!

Она зло плюнула ему в лицо.

— Ах так! Вот тебе, вот! — свирепел офицер, срывая с нее платье.

У Козаря зашлось сердце, и он зубами вцепился в плечо хортиста. Матвея оторвали и снова отхлестали плетью.

— Любишь жену? — подступал к нему офицер. — Говори!

Гуцул молчал.

Матвея секли еще и еще. Сначала боль обжигала его, но скоро все в нем отупело, только в груди глухо отдавались удары. В глазах потемнело, и он перестал видеть.

Очнулся от холодной воды, которая заливала рот, нос, уши.

— Говори!

Он только посмотрел на свою Олену, все еще висевшую на ясене, и у него еще сильнее сжалось сердце.

— Оленка! — выдохнул он.

Почти нагая, она уронила на грудь голову и висела беспомощная и растерзанная. Услышав слова Матвея, лишь едва подняла глаза. Каратели ожесточились. Схватив Козаря, они и его подвесили ко второму ясеню напротив Олены, затем начали таскать хворост, сваливая его у комлей под ногами своих жертв. «Жечь станут», — мелькнула догадка, и Матвей почувствовал, как холодные капли пота скатываются со лба на щеку, потом на обнаженную грудь. Он взглянул на жену — и у нее тоже. Она с трудом тихо вымолвила:

— Молчи, Матвей!

В Олену запустили чуркой, по ее лицу заструилась кровь. Каратели подпалили хворост. Большеголовый толстяк подошел к Матвею, под которым уже змеилось пламя, и снова потребовал:

— Говори!

Матвей обвел взглядом горы, и у него защемило сердце. Тут прошла его жизнь. Тут еще мальчишкой, как заведено, отец ставил его лицом к восходу солнца И говорил: «От там Россия, Москва; от там счастье!» Сам он не дождался его. В эту землю Матвей закопал отца и мать. Тут полюбил Оленку, первую красавицу на всю Верховину. Сколько батрачил, чтоб справить свадьбу! Вот у них и гражда своя, и кусок поля есть, и свое небольшое стадо. Что еще надо гуцулу! А много надо. И пошел Матвей в партизаны, пошел биться за свое счастье! Да вот и близко оно. По всем Карпатам гудят русские пушки. А сгорит Матвей — и все пройдет мимо него.

Языки пламени вдруг коснулись ног. Вот она, мучительница-смерть! Еще немного, и не увидит Матвей своих гор, голубого верховинского неба, Оленки своей. Боже, и под ее деревом подпаливают хворост!

— Оленка, ридна Оленка!

— Прощай, прощай друже!

Он благодарно поглядел на жену. Нет, силы нашей им не сжечь. И вдруг ощутил нестерпимую боль в ногах: его постолы начинало лизать раздуваемое ветром пламя.

— Говори, еще не поздно! — требовал начальник карателей.

— Вот они, тут, в горах мои партизаны! — грозно закричал гуцул. — Тут они! Умру я, они бить вас будут, бить. Чуете, гудит як! То Красная Армия идет через горы! Конец вам, конец!

И в ту же минуту грянул выстрел. И не выстрел, а залп. И не залп, а тысяча залпов...

На берегу Тиссы офицеров обступили партизаны, и каждому хотелось обнять их, пожать руки, сказать доброе слово. Несколько столов выставлены прямо на лужайке. За обедом Бабич и досказал всю историю про Матвея и Оленку.

...Первое, что пробилось в сознание гуцула, было потрескивание горящих сучьев. Открыв глаза, он увидел над собой небо и два молодых ясеня. Сильное пламя, раздутое у комлей, высоко вздымалось вверх и на одном из деревьев обнимало человеческую фигуру, корчившуюся на стволе.