Чтение онлайн

Не догадывался, что Даша непрестанно думала о нем. Блеснул было в ее жизни свет, ослепил и… снова мрак. И все же зареклась: жива не буду, а впредь не оступлюсь, воли себе не дам. Кто она ему и кто он ей? Барин, и все тут. Барин… Чего ждать от него? Чужой он.

Кедров вновь и вновь вчитывался в документы, стараясь связать разрозненные данные в единую логическую цепь, отчетливо представить, что могло привести к трагическому событию. Но для суда нужны факты. Факты, а не домыслы. Снова выезжал он в Комаровку. Вызывал к себе мужиков, баб и даже ребят. Выяснял семейные дела Кучерявых. Их могли раскрыть только местные люди. Часть вещей, изъятых у старосты, отвезена в Глыбинск на экспертизу. Со дня на день должно прийти заключение. Но, главное, труп так и не был опознан.

— Ваш? — Кедров положил топор на стол. Топорище начисто замыто, но в его углублениях — сероватые пятна. В пятнах такого же цвета вся металлическая часть колуна.

Кучерявый не спеша примял окурок ко дну бронзовой пепельницы-лодочки.

— Колун ваш? — жестко повторил следователь.

Староста оперся кулаками о стол. Гнилой душок изо рта. Борода черная, с проседью. В прищуре глаз — притаенный глум.

— Ну а ежели не отвечу на этот вопросец?

— Ваше право. Однако должен предупредить: молчание не опровергает улик.

— Ну а ежели, к примеру, мы скажем — топор не наш?

— Так и запишу в протокол. Но, откровенно говоря, не верю.

— Не веришь? Так вот вам мое слово. Пиши. Отвечаем: не наш! Ищите его хозяина там, где подобрали. Чей топор, с того и спрос. Мы-то при чем? Дашка — Настенькина товарка, у нее все и выпытывайте. Может, не поладили они в чем? Пусть ответ несет.

Допрос старостихи оказался столь же бесплодным. Она плакала. На все вопросы отвечала односложно и коротко: глаза не видали, уши не слыхали — выдумывай напраслину!

— К снохе относилась я не худо. Да рази на молодых угодишь? Хоть шелком расстилайся — все будешь ведьмой.

— А откуда брызги крови на подзоре? На ножках табурета? На ящиках комода?

— Может, моя кровушка… от чирьев.

— А домотканое полотенце? В нем были завернуты ноги и руки трупа. Оно ничем не отличается от двух других полотенец, изъятых в вашем доме. Полное сходство качества волокна, рисунков ткани, и даже сходство в заделке кромок. Это ли не улика?

— Не улика, ежели похожие ткет вся Комаровка! У всех комаровских рушники один к одному, схожи вышивочками.

— А найденная в кладовке веревка? Такая же и на тюке.

— И веревки у всех наших одинакие, — кричит в исступлении, защищаясь. Отпирается с поистине поразительной неподатливостью: — Сказки сказываете, козни лиходеев! Оговорить нас хочете?

На допросе Ефим от одной только мысли, что не найдет Настю, что не будет промеж них более ничего, даже ругани, не по-мужски ревмя заревел. Кедров терпеливо выждал, пока он успокоится. Подробно спросил про жену: когда в последний раз видел ее? Утром, днем или вечером? В котором примерно часу?

— После петухов, как повздорили дома, снарядился я на базар: хомут папаня наказали купить. Возвратился затемно, с обновой, стал-быть, — хомут новенький, с медными пуговками… Где Наська, стал-быть? Нет Наськи. Папаня ее не видали, маманя да сестры тоже не видали. — Рассказывает подробно, пространно.

— Отвечай. Ничего не утаивай. По какому поводу повздорил с женой перед тем, как ушла из дома?

— По мелочи, попусту розни вышли. В то утро неладно с папаней покалякал. Хочу выделиться, говорю ему. А он — не дам выдела, незачем хозяйство ломать, не та баба у тебя Наська, чтоб на всяку работу годилась, городская. Коль ребята пойдут, тут сам бог велит, выделю. А покудова — цыц!

Ефим замолчал, сложил длинные руки на коленях. Кому интерес раскрывать свое семейное неустройство? А тут выкладывай. Но мотавшее душу горе оказалось сильнее стыда перед людьми.

Следователь все записывал и записывал, не отрываясь от бумаги.

Колосова. Не хотелось бы ее вызывать, но по ходу следствия обязан, нужно. Почему на ее огороде, а не в другом месте оказался злополучный топор? Почему она тогда уехала из Комаровки?

…Даша приоткрыла дверь. По какой такой надобности вызывают? Вчера Амеба вручила ей письмо. Со штемпелем. В конверте коротенькая повестка: «Дарье Платоновне Колосовой… надлежит прибыть в понедельник к 12 часам к судебному следователю г-ну Кедрову». Все казенное, официальное внушает крестьянам страх.

Перешагнула порог. Она не знала, что следователь, к которому по повестке вызывали, и тот ласковый, светловолосый человек, что вел дознание в Комаровке после смерти Андреяна, — одно и то же лицо.

Но Кедров сразу узнал ее, хотя сделал вид, что не заметил, продолжая графить журнал.

— Мне — что? Уходить? — спросила колко: смекнула его игру.

Раскрыл дело. Предложил стул. Подсела ближе. Напряжена. Но, заметил, ведет себя уверенней, чем зимой в Комаровке, когда повесился фельдшер. На вопросы отвечает толково. Явно старается как можно правильнее произносить слова. А колени не слушаются, дрожмя дрожат колени.

— Где я была, когда это случилось? В Веселовке. Двое суток пробыла там, не соснула даже. Чуть не помер мужик. Видать, крупозка прохватила его. Почему «видать»? Да нешто я доктор. Только, смотрю, мается человек в бреду, лицо пунцовое, губы сплошь под черно-синими корками, дышит часто и хрипит: «Держи, держи его!» Нет, не растерялась я. Камфару под кожу вгоняла да банки ставила.

— А умеешь?

Улыбнулась и сказала проникновенно:

— Чтобы отбить у смерти живого, все сумеешь.

— Ну и как, выходила?

— Ага. — Соскребла ногтем со стола полоску присохшего клея и ищет глазами: куда бы стряхнуть. — Да, это правда, встречались мы с Настенькой не то чтобы редко, а исподтишка. Боялись, не заругали бы ее дома за то, что… водится со мной. Я-то что? Сирота круглая… Да, дружились. Но чуяло мое сердце — не к добру ее жизнь идет… Ефим? Больно неладный он. Нешто на гармонии мастак поиграть. Свекровь? Совсем худая досталась ей. Это правда, говорила я: «Уходи ты, Настенька, уходи от него». Это вы правильно: на словах-то просто советовать, а куда замужней уйти?.. Неужто Ефим отыскал ее?!

— Ваше дело, Колосова, отвечать, — холодно оборвал Кедров, — а не задавать вопросы.

Прикрыла рот ладонью, и тут же отняла:

— Спрашивайте!

Показания дает спокойно, негромко: одно несомненно — Настя любила Ефима. Нет, уходить от него не хотела.

— Сегодня не хотела, а завтра, может быть, одумалась бы? — намеренно переходит на игривый тон Кедров.

— Не одумалась бы, не одумалась бы.

— А топор на вашем огороде? — Выложил его снова на стол.

— Этот не мой. Да этот же новенький, заржаветь не успел.