Чтение онлайн

Допрос свидетелей. Фома Голопас. Батраки старосты. Сосед-пономарь…

Ефим не хочет верить тому, что случилось:

— Сам бог видит, ничего худого ей не чинил…

На сцену поднялась Колосова, подруга убитой. Толстая коса скручена на затылке узлом. Длинная черная юбка, белая поплиновая кофточка. Начала спокойно, без оторопи. О том, какой знала Настеньку, когда, вопреки родительской воле, Ефим привез ее в Комаровку. Как подружилась, жалеючи. Может, не поверите? Да, сирота, мало добра видевшая, пожалела невестку богатого старосты. Рассказывала, что знала Настеньку душевной, горем убитой под властью свекрови. Но живой, живой…

По тому, как, скосив глаза, задумалась, как сжала кулаки, Сергей Сергеевич догадался, что представила ту, о которой говорила, мертвой. Неожиданно круто повернулась в сторону скамьи подсудимых:

— Изверги…

Прикрыла лицо руками. Зборовский готов был, поправ судебные порядки, на виду у всех вскочить со стула и перемахнуть к ней через барьер. Но Кедров энергично притянул его за край пиджака: сиди, неугомонный!

Овладев собой, Даша продолжала едко: с таким, как староста, не потягаешься. У него денег в кошеле что галок на крыше.

— Молчи, проходимка! — не утерпел Кучерявый, — Сама метила в невестки, на меньшего моего, Алешку, зарилась, да не вышло, ну и злишься!

На губах у Даши заиграла хитринка: видно, и впрямь надумала высказать все на суде, откровенно, как на духу.

— На Алешеньку?.. Выдумщики! Хватит вам Настеньки, которую со свету сжили.

Судья подал реплику:

— Не пререкаться!

Улики? Судья выдает их одну за другой.

Домашние полотенца.

Веревки.

Топор.

Как сообщили эксперты, удары топором под различным уклоном по пластилину и воску оставили параллельные канавки, валики и царапины. Штрихи эти были сличены со следами ударов по бедру убитой: такие же; а главное, в углублениях топорища обнаружена человеческая кровь.

Кровь на ножках табурета, на ящиках комода, на подзоре.

По заключению судебно-медицинской экспертизы — его трудно опровергнуть, — кровь одна и та же, что у погибшей, что на вещах, изъятых в доме Кучерявых.

И, наконец, совершенно ошеломляющее заключение: в содержимом печной золы обнаружены кусочки костей человеческого черепа и металлические головные шпильки.

Это ли не улики?

В актовом зале пооткрывали окна, чтобы выгнать духоту. В рядах словно не люди, а тени — немо. Гордость старосты — меньший сын студент Алешка — сидит с таким видом, будто он и не кучерявинского рода.

Улики изобличали.

Но старуха с прежним упрямством клялась: ничего не знаю, не ведаю. Крестилась, плакала. Так и не дала суду чистосердечного признания.

Сначала, что немало удивило, в преступлении сознался староста, а не Кучерявиха, занесшая топор над спящей невесткой.

— Чего уж там, кайся, баба. Все одно не миновать Сибири, — обреченно махнул он рукой.

Публика до того вела себя тихо, что слышны были даже притаенные вздохи. Но после слов «…кайся, баба» Фомка, заглянувший в боковые двери, сгоряча выкрикнул на весь зал:

— Смертоубийцы проклятые!! Мало было вам нашего мужицкого пота?!

Даша грохнулась навзничь. На задней скамье заголосили комаровские бабы. В первом ряду, там, где сидела «чистая публика», истерично взвизгнула госпожа Лемперт. Грохот, крики — все гудело. Звон колокольчика судьи, пытавшегося навести порядок, захлебнулся в нарастающем хаосе. Тогда он дал знак конвоирам: обвиняемых увели.

Заседание суда было временно прервано.

Напрасно шныряли полицейские, высматривая крикнувшего: «Мало вам… мужицкого пота!..» Он замешался в толпе, исчез.

Зборовский предвидел, что нервы у Даши не выдержат. Подошел к прокурору, спросил, нужна ли здесь дальше по ходу дела свидетельница Колосова?

— Не нужна, господин доктор.

А у самого мелькнуло: что привлекло интеллигентного питерского доктора в крестьянской девушке?

— Могу я ее отсюда увезти?

Пренебрежительно:

— Пожалуйста!

Прокурор так и не понял, какое отношение имеет Доктор Зборовский к свидетельнице Колосовой.

Сергей Сергеевич отыскал Дашу в дальнем закутке кулис, куда ее унесли полицейские. Она лежала ничком на матерчатой декорации лиственного леса, уткнув лицо в кулаки. Сейчас, на суде, после всего пережитого, она всем своим существом почувствовала, что судьба, постигшая Настеньку, или нечто похожее, могло стать и ее судьбой.

Взял ее руку в свои.

Чуть шевельнула губами. Веки припухли от слез.

— Нельзя так, Дашурка!

Несколько любопытствующих из публики, стоя чуть поодаль, наблюдали за ними.

— Я об извозчике похлопочу, — услышал за своей спиной голос Арстакьяна. Он был необычайно взволнован, этот всегда сдержанный, себе на уме, человек.

Бледная, усаженная в кресло в комнате у Зборовского, Даша обняла рукой его шею. Впервые сама приласкалась. Пушисто, широко разметались русые волосы на его груди.

«Будильник» шумел, уделяя немало места трагедии в селе Комаровке. Газета печатала выдержки из писем Настеньки, подробно излагала читателям ход предварительного следствия, не поскупилась местом для судебных отчетов. И письма, и комментарии редакции приподнимали завесу над дикостью и ужасами деревенского быта уезда.

Зборовский как бы по-новому увидел Комаровку. Конечно, он и сам понимал: драма Настеньки — драма многих медвежьих уголков. Но любопытно, что местный буржуа — «просветитель» армянин Арстакьян дает почувствовать это читателю. Пожалуй, он прав: «Дело выходит за рамки уезда».

Газетные строки, само собой, не могли рассказать всего, что происходило на судебном процессе и как отзывалось каждое слово обвинителя в сердцах публики. Еще скупее в печатных столбцах сообщалось о том, какие страсти бушевали в толпе простонародья у здания коммерческого училища. Но из Глыбинска, успокаивал «Будильник», прислали наряд полицейских…

Зачем? Чего напугались местные власти?

«Будильник» подробно описывал последний день суда. «Учитывая пожилой возраст подсудимых», их приговорили к семи годам каторги.

Еще неделю-две Нижнебатуринск жил былями и небылицами о процессе Кучерявых. Пронесся слух, будто сельчане пустили красного петуха — подожгли избу старосты. Но Даша узнала от Фомки, что все это вздор: изба, амбары, рига и конюшня, обнесенные дощатым забором, как и прежде, стоят нерушимо. Стало быть, богатое хозяйство старосты перешло теперь к сыновьям. Вот он, «выдел», о котором так мечтала Настенька!..

Вскоре нижнебатуринцы переключились на другое: заговорили, что доктор Зборовский, получив отказ от дочери провизора, в отместку ей спутался с хожалкой. Другие же болтали, что он якобы из социалистов, потому и связался с мужичкой. Хожалки шушукались, уверяли Амебу, что Дашка приворожила доктора: запекла ему в пирог иглу.