Чтение онлайн

— Если Россия выступит против Австрии, Германия не будет нейтральной.

Всем немецким судам, находившимся в русских водах, телеграфно предписывалось быть готовыми немедленно их покинуть. На границе началось передвижение германских войск.

Угроза?

Да!

Вскоре из Вены передали: Россия требует прекращения военных акций. И, как бы в пику своим противникам, Австрия тут же начала массовую переправу войск на сербские берега. Австрийское посольство в Петербурге пришлось взять под защиту конных и пеших полицейских.

Зажигались все новые поленья страшного костра. С запада каждый день приходили нерадостные вести. Вильгельм одобрил план высадки в Финляндии десанта в сто сорок тысяч человек. Его военный министр недвусмысленно дал понять, что на первых порах он выставит по меньшей мере миллион штыков.

Угроза?

Нет. Это уже начало.

В Зимнем дворце отслужили торжественное молебствие о даровании русскому воинству побед над врагом: накануне Германия объявила войну.

Пламя запылало вовсю.

Сараевское убийство явилось лишь поводом. Причины же событий, приведшие к мировой войне, лежали гораздо глубже. История скажет об этом свое правдивое слово. О Вильгельме II, о Франце Иосифе, графе Берхтольде, Николае II, Грее, Пуанкаре… И о тех, кто предпочитал тень, маску, кулисы, — о королях динамита, пороха и панцирной брони, о миллионерах Теннанте, Чемберлене…

Впрочем, в те времена многое многим оставалось непонятным.

Так или иначе, по на заборах Нижнебатуринска расклеили объявления уездного по воинской повинности присутствия. Нижним чинам запаса предлагалось явиться на сборный пункт. Учреждениям и лицам, у которых на службе имелись запасные, предписывалось учинить с ними расчеты, выдать увольнительные билеты.

Экстренный выпуск «Будильника» обнародовал крупным шрифтом: «Государь император высочайше соизволил повелеть перевести армию и флот на военное положение». Газета также сообщала: «Уважаемый врач нижнебатуринского земства Сергей Сергеевич Зборовский призван на действительную службу и в ближайшие дни вступит в отправление своих новых обязанностей».

Так пришел день, которого не ожидали ни Сергей Сергеевич, ни Даша. Никто из них и в думах не помышлял о разлуке.

Вскоре еще одно событие — не такого, конечно, масштаба, как война, — вызвало немало кривотолков в Нижнебатуринске. Ранним утром неведомо почему опечатали редакцию и типографию «Будильника». А днем горожане узнали, что арестован Арстакьян, исчез Харитон.

— В чем дело? — Зборовский позвонил Кедрову.

— Арестован, — сухо ответил следователь. — А вас, господин полковой врач, в какой степени интересует судьба редактора-издателя?

Кедров иронизировал, но было ясно, что ни в какие подробности входить не намерен.

Сергей Сергеевич решил тут же навестить Августину Николаевну. Парадная дверь квартиры оказалась под сургучной печатью. Дворничиха, седая татарка, с грехом пополам объяснила:

— Женшинь ношью ехал вагзал.

Стоустая молва распространялась с поразительной быстротой. Стало известно, что Арстакьян за день до ареста продал иллюзион «Экспресс» местному купцу Назимову. Отхватив наличными солидный куш, тут же поспешно снарядил куда-то свою супругу. Не в долину ли Аракса? Но самое удивительное последовало позже: Арстакьян бежал из тюрьмы, оставив в сыром закутке одиночной камеры свое арестантское одеяние, складной нож и лом. Кто передал ему инструменты? Кто помог переодеться? Ясно лишь одно: план бегства был продуман не в одиночестве тюрьмы, а заранее, до ареста.

Итак, «Будильник» прекратил свое недолговечное существование. Погасли электрические фонари и кинематографа «Экспресс»: новый хозяин временно закрыл его на ремонт.

Сергей Сергеевич не менее других терялся в догадках. Кто же этот человек — Арстакьян? Мошенник? Фальшивомонетчик? Банкрот?.. А по городку между тем полз злой слушок: шпион, разведчик! Зборовский вспомнил повесть Куприна о хитроумном японском лазутчике штабс-капитане Рыбникове: ловкая, тонкая игра. Но Арстакьян? Впрочем, чего только не бывает! Немцы, по-видимому, готовили войну загодя, методично и, безусловно, обзавелись в России разветвленной сетью резидентов.

Спустя неделю газета «Глыбинская жизнь» сообщила, что, по полученным ею сведениям, два года назад в губернию прибыл главарь шайки, мошенник-аферист под кличкой Арстакьян. Прикрываясь личиной добропорядочного человека, он добился расположения доверчивых уважаемых господ. Начальник нижнебатуринского сыскного отделения, установивший за ним неусыпный надзор, уточнил, что Арстакьян время от времени переправлял из своего иллюзиона «Экспресс» под видом катушек с кинолентами, подозрительные грузы. Перевозкой их занимался Харитон Бугров — надежный сообщник Арстакьяна. Агент сыскной полиции проследил, как Харитон, не доехав одной станции до Глыбинска, соскочил, держа под мышкой пакет (груз с кинолентами следовал багажом без пассажира). У будки стрелочника Бугров заметил слежку. Завязалась перестрелка. Агент смертельно ранен, преступник скрылся. Бежавший из тюрьмы Арстакьян тоже канул, как в омут. За поимку опасных преступников назначена денежная награда: 400 рублей за каждого.

Сергей Сергеевич стоит на перроне, чуть пополневший с тех пор, как Даша первый раз увидела его в Комаровке. В офицерской форме, окружен сослуживцами. Соколов, как всегда, балагурит. Тут и кастелянша.

Даша отошла в сторонку.

В эшелоне новобранцев запели. От вагона к вагону — разные песни: веселые, плясовые и заунывные. Их поют крестьянские парни, городские мастеровые, сапожники, пекари…

На перроне тысячная толпа провожающих. Шум голосов, крики, бабьи причитанья. И смех… смех ничего не понимающих детей.

Даша прикрыла ладонями уши. Вчера ночью Сергей Сергеевич поцеловал ее и быстро уснул. Устал. А она до самого рассвета лежала с раскрытыми глазами. Сколько раз, бывало, он повторял: «Видишь, люди привыкли, что мы вдвоем. Кликушам и тем до нас дела не стало». А ей все думалось — не жить им вместе. Что-то теперь будет? Уедет. А она остается. Одна. В том-то и дело, что не одна… Все откладывала, таила от него, и стыдно и радостно. Сказать? Мешают больничные. Отошли бы, что ли?

Удивительный человек Варфоломей Петрович: отгадал ее мысли. Посмотрел на часы, висевшие под крышей вокзала, оттеснил окружавших Зборовского, оттащил всех от вагона, всех, кроме нее:

— До отправления двадцать минут. — Кивнул на Дашу и доктора. — Может, им о семейных делах договорить надобно.

И, хотя вокруг народу все равно не оберись, шумно, как на базаре, оба уже никого не замечали.

В наступивших сумерках они стояли друг против друга: синие глаза смотрели на черные, черные на синие. Двое из разных гнезд, согретые одним дыханием.

Раздался удар станционного колокола.

Воинский состав вот-вот тронется. Готова пальцами вцепиться в тупо черневшие из-под вагонов тяжелые колеса. Да разве их остановишь? Сказать? Скорее сказать последнюю правду о себе:

— Не одна я… не одна остаюсь.

Обессиленная предстоящим счастьем материнства и несчастьем близкого расставания — так нелепо все совместилось, — она едва держалась на ногах. И только слушала, как, крепко обняв ее, говорил он:

— Даша… Дашурка милая… почему раньше молчала? Родной мой глупыш.

Снова прогудел колокол. Пробежавший мимо юнец офицерик крикнул Зборовскому:

— Третий вагон, доктор. Третий от хвоста. Поторапливайтесь!

Даша вздрогнула. И, не отрывая взгляда, мягко оттолкнула его.