Чтение онлайн

— Куда же Папуша теперь?

— Без места не останется. А у тебя что нового, отец?

— Да ничего. Боюсь, что профилирование специальностей скоро у нас достигнет такой степени, что терапию растащат начисто. Не получилось бы, как в дурацком анекдоте. Подавился человек костью, пришел к ларингологу, тот нажал пальцем на горло — кость проскочила в желудок: «Идите к хирургу». А хирург: «Почему ко мне?» Нажал на живот — кость проскочила обратно в пищевод: «Не моя специальность — идите к ларингологу»…

Вдруг происходит доселе небывалое — отец на полуслове умолкает, веки смыкаются, челюсть отвисла — дремлет.

Потом очнулся:

— На чем я остановился? Так вот…

— Устал, отец? Приляг.

— Это не усталость. Это старость. Препротивнейшая штука! Древние римляне говорили: старость — Этна, взваленная на плечи… Пойдем, Николай. — Встал и тут же пригнулся, будто в самом деле груз на спине.

Июньский вечер вытащил всех, кого смог. На улице — вереницы гуляющих. Впервые Сергей Сергеевич шел к запретному для него дому в Таборной слободке. От автобусной остановки, у которой высадились, всего лишь квартал, а он пройдет чуть-чуть, остановится и разглядывает витрину, хотя в ней ничего для него интересного.

Снова мелко зашагает, и снова останавливаемся, не праздного любопытства ради — выжидает, пока утихнут боли в сердце.

Впервые открылась перед ним дверь квартиры, где все эти годы жила она. Здравый смысл подсказывал: жила здесь уже не та восемнадцатилетняя Даша, какой помнил ее. А воображение упрямо рисовало русые волосы, голубизну настороженных глаз, горячий сполох румянца.

На стене под стеклом любительские фотографии. Это Ольга на берегу реки в широкополой соломенной шляпе. А это Николай, замурованный по пояс в песок. Снова Ольга, загорелая, вокруг шеи горжеткой разлегся пушистый кот. А вот большим планом морда того же кота, шерсть вздыблена, лапа на телефоне.

Портрета той, которая столько лет незримо шла рядом с ним, Сергей Сергеевич не увидел: фотографию матери Николай успел снять, припрятать. Почему так охотно пишут и говорят о любви молодых? И забывают о мире чувств стариков: в годы осени их радости, их страдания звучат с не меньшей, если не с большей силой.

— Заметила, какой он бледный, худой? — обеспокоенно спросил Николай Ольгу после ухода Сергея Сергеевича.

— Ему нужно как следует отдохнуть. Уговори его прервать работу над книгой.

— Ну что ты, не согласится. Он из тех, кто кряхтит, кряхтит, но до места воз довезет.

— А ты попробуй сманить его в Комаровку, — вмешался Толик. Студент-медикус втайне мечтал стать похожим на деда-профессора.

Стоя в тамбуре с перекинутым через плечо плащом, Сергей Сергеевич жадно вдыхал медовый запах лиственного леса. Его рассекает железнодорожная колея. Так, так, теперь пойдут холмистые луга, потом элеватор, тюрьма, перекресток рельсов и длинная дощатая платформа — вокзал.

И в самом деле показались луга, а позади них — прежде не было — трубы цементного завода. Дома, дома. Белые, двух- и трехэтажные: рабочий поселок. На асфальте — грузовики и легковые машины. Где же ты, старая ухабистая дорога?.. Уцелел элеватор — три высоченные башни. Из ворот каменного здания тюрьмы выползают автобусы: перестроена под автопарк.

А ты, где ты, дрянной вокзалишко? Вместо дощатой платформы — гладкий асфальт. Около входа в новый вокзал в бетонных вазах — цветы.

Кто сказал, что Нижнебатуринск грязный городишко? Вдоль улиц — ряды зеленых лип и электрических фонарей. Над Комарихой повис железобетонный мост: «та» да «эта» стороны накрепко соединились воедино. В доме бывшего общественного собрания — ресторан. Обедает он с Николаем и Ольгой, а самому кажется — откуда ни возьмусь подойдет к их столику Арстакьян и спросит: «Что пишут вам новенького из Питера, господин доктор?»

Срыт иллюзион «Экспресс»: освободили место для площади. В центре ее клумба и памятник Ленину, а сбоку — чуть ли не весь из стекла — кинотеатр «Восход». У касс толпятся люди.

В бывшем доме провизора Лемперта по-прежнему аптека. Только рояля не слышно. Да и будь слышен, не остановит прохожего. Радио, телевизор… столько музыки появилось у нижнебатуринцев!

Возле универмага Сергей Сергеевич остановил такси:

— Будьте добры, на Узловую.

— Узловую? — Юноша-шофер удивленно окинул взглядом пассажира. Подкатил к милиционеру. — Где она, Узловая? Ах, вон оно что — улица Красных партизан. Вас в больницу? Так бы и сказали.

Если в день похорон Соколова не обнаружила Даша «бабьего флигелька», то Сергей Сергеевич не смог теперь уже отыскать и самой старой лечебницы, как и одинокого, тускло маячившего у деревянных ворот, шестигранного керосинового фонаря. На ее месте корпуса-близнецы: в правом больница и поликлиника, в левом — детская консультация и молочная кухня. Под тентом — белые, красные и голубые коляски. Мамы беседуют на скамейках в ожидании очереди. Подойти бы к ним да сказать: «Я — бывший земский врач Зборовский, работал здесь полвека назад. Вы слышали что такое „Капля молока“?».

Николай и Ольга поджидали его в сквере. Когда возвратился, их поразило его восковое лицо. И еще больше поразило, что он улыбается.

— Я, как в рассказе Аверченко, — сказал он, — прокрутил киноленту своей жизни в обратном направлении…

До Комаровки ходит теперь электричка. Но с того места, где они находились — от «пятачка» у больницы, — курсирует еще и автобус.

Он несся по гудронной дороге. По обеим сторонам шуршали колосья, затаив в себе еще неспелые зерна. «Ах, как я люблю природу!» — часто восклицает Верочка, но в деревню ее на аркане не затащишь.

— Домой? — окликнул из дальнего угла машины силач в белой рубашке: комаровский.

— В отпуск, — ответил Николай.

Попутчики скользнули глазами по Ольке, по Сергею Сергеевичу и, удовлетворив любопытство, занялись своими разговорами: привыкли летом видеть приезжих.

Автобус шел быстро. На стоянках выбрасывал часть пассажиров и принимал взамен новых.

Сергей Сергеевич не отрывал взгляда от окна. Там, за ним, — дороги, изъезженные «питерским земцем», дороги его юности. Сколько лет прошло с тех пор! Сотни городов объездил, в стольких селах побывал, в Комаровке — ни разу.

Остановились они в избе дяди Васи. Так называли Николай и Ольга крепкого шумливого старика. Будь Дарья Платоновна, признала бы в нем Агриппининого Васятку-плясуна, парня, который поджег усадьбу Кутаевских. Сергей Сергеевич не вспомнил его. Но ведь и сам дядя Вася не ведал, что перед ним тот самый объездной доктор, которого некогда видывал в Комаровке.

Благодатная тишина ли возымела действие или на редкость свежий воздух, но Сергей Сергеевич стал ощущать, как с каждым днем прибавляются силы. Он ходил из леса в поле, с поля на кладбище, от ветстанции в амбулаторию. По утрам час-другой даже работал над книгой. И, что радовало его, не уставал.