Чтение онлайн

Много месяцев я планировал устроить с родителями серьёзный разговор, и решил, что мой день рождения подходит для этой цели как нельзя лучше. В такой важный день мама и папа изначально настроены позитивно, хотят поздравить и порадовать меня, и поэтому после моей новости попробуют сдержать негативные эмоции – хотя бы из простой вежливости.

До сей поры я был решительно настроен, но сейчас, когда до оглашения тайны остаётся совсем немного времени, я уже ни в чём не уверен, и почти готов отступить.

Поразмыслив немного, я решаю пойти с самим собой на компромисс, и признаться для начала хотя бы маме, а потом попросить её подготовить к новости отца.

Но начать говорить я не успеваю.

Раздаётся звонок, мама берёт планшетку и улыбается, глядя на экран. Боковым зрением я замечаю, что на экране не папа.

Наверное, очередной поклонник её таланта, коих в последнее время всё больше. В свободное от работы время мама рисует прекрасные портреты (да и другие виды картин) на заказ.

Мимолётно потрепав меня по голове, она уходит из комнаты в коридор, и тихонько шепчется с кем-то.

У меня от природы острый слух, даже без всяких аппаратов и операций. Подкравшись к двери, я подслушиваю разговор, и из контекста понимаю, что речь идёт о моём подарке, который вот-вот привезут, а также о каком-то секрете, который мне рано или поздно предстоит узнать, так как я «уже совсем взрослый», и «должен всё понять правильно».

Что у нас за семья такая? У каждого из нас собственные страшные тайны.

Мысленно прикидываю, что родители могут скрывать от меня. Может, она хочет переехать обратно, в свой огромный и разнообразный мир, оставив позади маленький Диск, полный ограничений? У мамы роман на стороне, и она разговаривает с любовником, готовится к разводу и хочет меня к этому подготовить? А может, папа вконец достал её, целыми сутками не появляясь дома и не уделяя внимания? Или они с отцом попросту разлюбили друг друга?

Мои подозрения усиливается, когда она выходит из дома, подходит к новенькому траспортёру (небольшой летающей машинке, которых на Диске пока не более десятка), забирает из него большую коробку, заносит в дом, ставит в коридоре, но затем возвращается назад, к машине, садится в салон и уезжает.

Я жду её, сначала вполне спокойно, но затем начинаю волноваться всё сильнее и сильнее. Проходит несколько часов, и я звоню сначала отцу, потом – правоохранительным и поисковым службам. Их официальное название – ППН, что расшифровывается как «предотвращение преступлений и несчастий». Так же они обязаны оказать помощь в тяжёлой ситуации. Но они не оправдывают своё название, не справляются со своей функцией и помочь не в силах.

Мама так и не возвращается.

Я проживаю одну из самых страшных и тревожных ночей в своей жизни, без сна и отдыха мотаясь туда-сюда по дому, наглаживаю Ирму или выпиваю очередную чашку чая.

Отец приходит только на следующий день, серый, словно плащ-дождевик, и сообщает, что мама попала в аварию и погибла на месте.

Я смотрю на него, не в силах осознать сказанное. Слова мечутся в голове, стукаются друг об друга и о стенки черепной коробки, валятся с ног, прыгают и взлетают: погибла, погибла, погибла, погибла…

Как это – «погибла на месте»? В нашем городе несчастные случаи происходят крайне редко, и итог их всегда благополучен. Медицина достигла впечатляющих высот, основную работу выполняют магические кристаллы, а врачам надо лишь оказать самую основную помощь. Когда я заработал себе тройной перелом руки со смещением, врачи лишь поставили кость на место, так, чтобы края перелома соприкасались, и обмотали руку стерильным волокном. А сращивание костей было обеспечено с помощью магии, и уже через неделю рука была полностью здорова, а двигательные функции даже улучшились, подарив суставам ловкость и гибкость, доселе мне неведомые.

– Вылечить можно многое. Но от смерти нет спасения даже здесь, – говорит мне отец, закрывая лицо руками и, не скрываясь, в голос рыдает.

В моих глазах – пустыня Сахара с планеты Земля, только без всяких оазисов. Глазам горячо и невыносимо сухо. Из них не скатывается ни слезинки.

Проходит пара недель. Я не хожу в школу, да и вообще, редко встаю с кровати. Большую часть суток я сплю, остальное время просто валяюсь, размышляя, просматриваю фильмы или листая новости в планшетке. Правда, информация доходит до меня лишь частично, будто отсеиваясь сразу несколькими мощными фильтрами. Да и память работает не очень – даже сразу после просмотра серии я не смог бы рассказать, о чём она была.

Я даже не исхудал. По правде говоря, обычная еда не вызывает у меня интереса, а при попытке проглотить кусок, он будто застревает где-то в середине пищевода. Но отец каждый вечер заставляет меня выпить таблетку, содержащую необходимые витамины, микроэлементы и питательные вещества. Я не сопротивляюсь: это только добавило бы трудностей нам обоим. Чем быстрее я слушаюсь, тем быстрее он оставляет меня в покое. А покой – это то, чего я сейчас хочу больше всего на свете.

Отцу советуют отправить меня к врачу, так как я веду себя крайне странно, и до сих пор не выдавал никаких признаков горя. Отец не верит в «душеведов», но всё-таки соглашается. Врач, молодая женщина, никогда никого не терявшая, советует мне поплакать, устроить истерику, разбить что-нибудь, но я просто пожимаю плечами и продолжаю молчать.

– Это социопатия, – бормочет она в диктофон, хмуря брови, – он не может испытывать ни горе, не сочувствие.

Мой хороший слух на этот раз не может оказать мне очередную услугу, так как между нами – невидимая стена, разделяющая врача и пациента, и я, по идее, не должен был услышать её последние слова. Врачиня думает, что эта стена – её спасение. Но, чтобы понять мысли и чувства собеседника, мне достаточно взглянуть на его лицо. А у этой женщины лицо живое, эмоциональное, да и артикуляция губ, как у хорошего логопеда.

– Социопатия. Это очень серьёзно, – произносит она, кривясь, и вертит в руках стилус.

Будь я прежним, то передёрнулся бы сейчас от омерзения.

Тут не нужно быть большим знатоком психологии, чтобы понять: она боится. Боится того, что я вскочу с места, сломаю невидимую преграду, натянутую между нами, брошусь на неё и попробую укусить её за шею. Я вижу: она мучительно придумывает, что же со мной делать, не отправить ли меня в соответствующее заведение. Но при этом я знаю, что пока поводов для этого нет: до сих пор я не демонстрировал склонности ни к агрессии, ни к суициду.

– Хорошо, что сейчас подобные отклонения можно нивелировать за пару месяцев, – говорит она себе, и затем с явным заискиванием спрашивает меня, не хочу ли я лечь в стационар.

Я не хочу.

Помолчав некоторое время, она всё-таки решается и выносит вердикт:

– Тогда тебе стоит снова начать ходить в школу и начать понемногу вливаться в социальную жизнь, – и со стуком закрывает мою папку.

Половину ночи промучившись без сна, утром я еле-еле поднимаю себя из постели, и то, только из-за того, что отец запрограммировал домашнего робота безжалостно сдёрнуть с меня одеяло и гудеть жутким голосом до сих пор, пока я не встану и не отключу его. Сам отец не появляется в доме уже несколько суток, и следит за роботом и заодно за мной онлайн, через охранные системы дома. Я знаю, что занимается он этим раз или два в день, потому что и без того загружен делами. Также я в курсе, где в доме свободные от камер зоны, и иногда прячусь там, чтобы расслабиться. Поэтому подобная слежка меня не беспокоит.