Чтение онлайн

– Совсем уволиться? – недоверчиво переспросила Настя. – А не страшно? Ты же без пенсии…

– О том и речь. Стасов считает, что я должна сидеть дома и писать книги. Конечно, это было бы идеальным вариантом, но я все время боюсь, что каждая законченная вещь – последняя, что у меня больше не будет ни сил, ни вдохновения, ни таланта, и я больше ничего нового не смогу написать. Тогда на что я буду жить? Сидеть на шее у Стасова? Меня это категорически не устраивает. Я всю жизнь жила на собственные деньги, мне уже тридцать пять и менять привычки поздновато. Стасов считает, что я могла бы работать вместе с ним или в «Сириусе», в управлении безопасности, или взять лицензию и помогать ему выполнять частные заказы. Но мне хотелось бы проверить, в состоянии ли я вообще заниматься такой работой.

– Таня, ты же следователь с огромным стажем, – удивилась Настя. – Какие еще доказательства тебе нужны? Ты такие дела раскручивала!

– Это не совсем то. Быть следователем, процессуальным лицом, официальным представителем системы правосудия, иметь право задавать вопросы и требовать на них ответы – это далеко не то же самое, что быть детективом, сыщиком. Вы, оперативники, – существа бесправные. Прости, Настюша, если я говорю обидные для тебя вещи, но по сути я права, и ты это знаешь. Вы же ни на что права не имеете. Только просить да уговаривать. Все на доброй воле, по согласию, а если нет – то хитростью, обманом, уловками. Ну, а когда придется, то и силой. Потому вам преступники много такого рассказывают, чего потом перед следователем ни за что не повторят. Уж преступники-то лучше всех знают, что сказать следователю «под протокол» означает дать показания, которые имеют силу, а честно признаться во всем оперу – ничего не означает. Признанием этим потом только подтереться можно. И опер будет до седых волос доказывать, что этот преступник сказал то-то и то-то и признался в совершении убийства, а преступник будет хихикать и говорить, что ничего этого не было, что опер все врет, а если и было, то он, преступник, просто пошутил. Это у него шутка юмора такая. Короче, я к тому веду, что психология деятельности у следователей и оперативников совершенно разная, и профессиональные требования тоже разные. Может быть, я и неплохой следователь, но в качестве детектива никуда не гожусь. А может быть, и гожусь. Вот я и хочу это проверить.

– Ты хочешь поработать по убийству Широковой?

– Неофициально. Чтобы никому из вас не помешать и ничем не навредить. В идеале я бы хотела выполнять ваши поручения, а не действовать самостоятельно. Но я понимаю, что твой начальник этого не разрешит.

– А ты настаиваешь на том, чтобы я непременно поставила его в известность?

– Это тебе решать. Но скрывать бессмысленно, все равно ведь выплывет. Только лишние неприятности будут.

– Верно, – вздохнула Настя. – Думаю, что Гордеев запретит. Хотя в этом же ничего плохого нет. Но можно давать тебе такие поручения, чтобы твое участие никак не обозначилось. Например, под любым предлогом разговориться с жильцами какого-нибудь дома, выяснить, кто из них видел или знает то, что нас интересует, а потом уже конкретно к этим людям идет Коля или Юра Коротков, или даже я. И если дело паче чаяния доходит до Гордеева, свидетель честно говорит, что беседовал именно с этими оперативниками. А про тебя он и не вспомнит.

– Собираешься хитрить?

– Собираюсь. Гордеев – очень хороший начальник и очень хороший человек, но использовать твою помощь он не разрешит. Он инструкции знает и соблюдает их по мере возможности. Во всяком случае, он их без крайней нужды старается не нарушать, а труп Широковой – это отнюдь не крайняя нужда. Вот если выяснится, что ее убили, потому что хотели оказать давление на самого Стрельникова в связи с какими-то денежными делами, тогда другое дело. Это уже попахивает организованной преступностью, злоупотреблениями, взятками и растратами, тогда убийство Широковой попадает на контроль к начальнику ГУВД, а то и не дай бог к министру, и в этом случае ценятся каждые лишние руки и каждый помощник. Тут Гордеев на все глаза закроет и все разрешит. А пока убийство Широковой – не более чем труп красивой потаскухи на грязной помойке. Таня, ты считаешь себя красивой женщиной?

От такого неожиданного поворота Татьяна слегка растерялась и даже не нашла что ответить.

– Н-не знаю… Вряд ли.

– Плохо. Но ты по крайней мере вышла замуж в третий раз, стало быть, ощущения собственной непривлекательности у тебя быть не должно.

– А его и нет. Я знаю, что я толстая и у меня много лишних килограммов, но в то же время я знаю совершенно точно, что это еще ни разу не помешало мне завоевать мужчину, которого я бы хотела завоевать. Это все чушь про стройные талии и длинные ноги, можешь мне поверить. Это придумали сами мужики и наивно в это верят, а потом страшно удивляются, почему не могут бросить толстую некрасивую бабу, почему от стройных и длинноногих все равно возвращаются к ней и только рядом с ней чувствуют себя по-настоящему счастливыми. Ты когда-нибудь первую жену Стасова видела?

– Только по телевизору.

– И как она тебе?

– Да что мне-то? – удивилась Настя. – Я же не мужик. Но красивая, конечно, спору нет. Очень красивая.

– Она намного красивее меня, Настюша. И весит раза в два меньше, и ноги у нее раза в два длиннее, но женат Стасов все-таки на мне. Так что никаких комплексов у меня нет, потому что я знаю тайну.

– Тайну? О чем?

– О любви. О том, что удерживает мужчину возле женщины. Я уверена, что и ты эту тайну знаешь. Поэтому, несмотря на все мои килограммы и более чем серьезную профессию, я могу получить любого мужчину, какого захочу. Или какого надо.

При этих последних словах Татьяна подняла глаза и пристально посмотрела на Настю.

– Ты хочешь поручить мне Стрельникова?

– Да. Я хочу выяснить, знал ли он о распущенности своей венчанной жены. На допросе у следователя он очень натурально удивлялся и делал вид, что впервые слышит об этом. Но мы-то с тобой, Танюша, знаем цену и этому виду, и этому удивлению. Я не верю Стрельникову.

– Почему? Тебя настораживает что-то конкретное? Или просто общие ощущения?

– Ничего конкретного. Он дьявольски красивый мужик, и этого вполне достаточно, чтобы я ему не верила.

– Настя, – изумленно протянула Татьяна, – ты ли это? Где твоя прославленная легендарная объективность? С каких это пор ты судишь о людях по внешности?

– С тех пор, как внешность стала определять характер человека. Мы все глупы и примитивны, даже самые умные и неординарные из нас. Мы все любим то, что радует глаз. И красивые дети сызмальства привыкают к тому, что им ни в чем нет отказа. А это трансформируется в представление о том, что у них все получается так, как они задумывают. Они хотят новую игрушку – они ее получают. Они хотят быть в центре внимания взрослых и слышать похвалы и ласковые слова – они это получают. Они слишком малы, чтобы понять, что это не их заслуга. И они вырастают уверенными в себе, легкими, напористыми, улыбчивыми и энергичными, потому что не боятся жизни. Чего им бояться, если у них все получается? А уж если им удается из красивого ребенка превратиться в красивого взрослого, то вообще туши свет. Этим людям нигде и ни в чем нет препятствий, у них все получается, им все удается, и их все любят. Ну и представь теперь, какой у такого человека может быть характер. Представила? Неужели честный и правдивый, искренний и прямой? Да никогда в жизни. Эти люди готовы идти по трупам, по чужим несчастьям, они с легкостью ломают чужие судьбы, потому что на самом деле для них не существует ничего, кроме них самих. У них есть собственные цели и собственные задачи, собственные стремления и приоритеты, и все должно быть положено на этот алтарь. А то, что у других людей точно так же есть цели, задачи, стремления и приоритеты, никакого значения не имеет. Владимир Алексеевич Стрельников убийственно хорош собой. И поэтому я не верю ни одному его слову. Но это, Танечка, слова, сказанные следователю Косте Ольшанскому. Я хочу знать, какие слова он скажет тебе.

– А почему не тебе? Ты считаешь, что я принципиально отличаюсь и от тебя, и от следователя Ольшанского?

– Да. Ты умеешь заставить людей видеть в себе красавицу. Во всяком случае, привлекательную женщину. Это всегда обезоруживает таких, как Стрельников. Стрельниковы полагают, что мир вообще существует только для красивых людей, а некрасивые – они так, недоразумение природы, недоработочка Господа Бога. Таким, как я или Костя Ольшанский, они лгут легко и не задумываясь, потому что мы, некрасивые, вообще не достойны того, чтобы выслушивать из их уст правду. С такими, как ты, им сложнее. Я хочу, чтобы ты, грубо говоря, «поставила Стрельникова раком». Войди с ним в контакт, придумай легенду, разработай его, заставь сказать, а лучше сделать такие вещи, которые впоследствии сильно затруднят ему процесс вранья при общении со следователем. Свяжи ему руки.

– Значит, ты уверена, что он знал правду о Широковой?

– Ни в чем я не уверена. Но я хочу знать, как все было на самом деле. Знать точно, а не полагаться на слова Стрельникова…

– …которому ты не веришь, – добавила Татьяна.

– Да, которому я не верю. Который слишком красив для того, чтобы я ему верила, и слишком уверен в себе, чтобы я ему симпатизировала. И вообще, Танюша, в моей жизни когда-то была одна душераздирающая история, после которой красивые мужчины перестали для меня существовать. Я их не вижу, я их не замечаю. И уж, конечно, я им не верю, это даже не обсуждается.

– Да ладно тебе, – махнула пухлой рукой Татьяна, – Стасов мне рассказывал, какой у тебя муж. Не станешь же ты утверждать, что он урод.

– Не стану, – согласилась Настя, включая кипятильник и доставая из стола чашки, сахар и новенькую, только сегодня наконец купленную банку кофе «Капитан Колумб», – Чистяков не урод. Он во всех отношениях привлекательный мужчина. Но я знаю его с пятнадцати лет, иными словами – двадцать один год. Когда мы познакомились, он был рыжим, долговязым, нескладным кузнечиком. И абсолютно гениальным. Из гениального рыжего кузнечика он мог впоследствии превратиться в кого угодно, например в жуткого конопатого урода, или в роскошного мускулистого двухметрового безмозглого аполлона, или в сутулого сварливого несостоявшегося гения. Значение имело бы только качество мозгов, а никак не внешние данные. Просто мне повезло, потому что гениальные мозги он сохранил, а внешность его существенно улучшилась по сравнению с тем, что мы имели двадцать лет назад. Но если бы он стал конопатым уродом, я бы любила его так же сильно. Тебе чай или кофе?