Чтение онлайн

Выйдя из ванной, Настя быстро подошла к Ольшанскому. Тот сидел на краешке дивана, медленно листая какую-то книжку в глянцевой ярко-красной обложке.

– Добрый вечер, Константин Михайлович.

– А, привет, – рассеянно кивнул следователь. – Тебя тоже дернули?

– Нет, я сама. Была в «Купидоне», разговаривала с владелицей, потом позвонила Гордееву, чтобы доложиться. Он и сказал про Любу. Что здесь произошло?

– Мать пришла с работы и застала такое вот зрелище. Где-то через полчаса отец появился. Жена без сознания на полу лежит, дочь в петле висит. В общем, весело. Мать Любы уже увезли в больницу, там, судя по всему, дело очень неважно. Отец – ничего, держится молодцом. Он сейчас на кухне, с ним ваш Лесников общается. Тело в соседней комнате, там Зубов работает. Я ему все указания дал и решил над душой не стоять.

– Что, принципами поступаетесь? – насмешливо поддела его Настя.

– Никогда, – коротко ответил Константин Михайлович. – Устал я сегодня, ноги гудят, стоять не могу.

– А-а, – сочувственно протянула она.

Всем было давно известно, что следователь Ольшанский разбирается в криминалистике ничуть не хуже любого эксперта. За это его можно было бы уважать, если бы не одно «но»: Константин Михайлович не доверял профессионализму своих коллег, поэтому давал им самые подробнейшие указания и инструкции и все время стоял над душой, следя, чтобы эксперты все делали так, как надо. Такая манера возмущала, злила, приводила экспертов в бешенство. Ни один из них не смог бы сказать, что следователь Ольшанский криминалистики не знает и несет полную чушь, нет, все, что говорил Константин Михайлович, было не просто правильным, оно соответствовало новейшим достижениям науки и передовому практическому опыту. Но эксперты и сами все это знали… Конечно, были среди криминалистов и отъявленные невежды и халтурщики, не имеющие соответствующей подготовки, балбесы и самоучки, были такие, кто ж с этим спорит, но ведь не все же поголовно! Нарвавшись когда-то несколько раз на дела, проваленные из-за неграмотности экспертов, Ольшанский решил не упускать эту часть расследования из собственных рук и перенес с тех пор строгий надзор за экспертами на все дела без разбора, не обращая внимания на личности. Он с равной бесцеремонностью и безапелляционностью командовал как зелеными сопляками, впервые взявшими в руки криминалистический чемоданчик, так и опытными квалифицированными специалистами, которые делали свою первую экспертизу, когда Костя Ольшанский еще контрольные по арифметике в школе писал. Поэтому Настя Каменская имела все основания удивляться, увидев, что следователь не стоит над душой у эксперта, а мирно посиживает на диванчике, листая книжечку.

– Между прочим, покойная религиозную литературу почитывала, – заметил Ольшанский, показывая Насте ярко-красную обложку, на которой был изображен крест и написано: «Новый завет». – Это теперь модно среди молодежи. Странно, что она повесилась. Не должна бы, если религией увлекалась. Христианство не приветствует самоуничтожение.

– Она могла нахвататься по верхам, глубоко не вникать. И вообще, Константин Михайлович, эта книжечка еще ни о чем не свидетельствует. У меня тоже такая есть. Их бесплатно раздают прямо на улицах или по квартирам разносят. Мне, например, домой принесли. А Лешке моему точно такую же в метро дали, только у его экземпляра обложка синяя. Я, кстати, подумала, что иметь такую книгу очень даже неплохо, у нас же религиозная грамотность на нуле, а все мировое искусство как раз на ней построено. Поэтому даже если сам не веруешь, то для общего развития знать и Ветхий завет, и Новый надо непременно. Так что Люба Сергиенко совсем не обязательно была набожной.

– Может быть, – задумчиво покивал следователь, – может быть. На-ка, полистай, я пока Зубова проведаю. Обращай внимание на пометки, сделанные на полях. Очень, скажу я тебе, любопытно.

Он сунул ей красную книгу и вышел в соседнюю комнату. Настя послушно уселась на диване, тут же невольно сморщившись от внезапной боли, пронзившей поясницу. Надуло где-то, что ли? Или опять от неловкого движения что-то ущемилось? Вот черт, как некстати!

Она открыла Новый завет на том месте, где остановился Ольшанский: Второе соборное послание святого апостола Петра. И тут в глаза ей бросились строки, помеченные желтым маркером.

Напротив этих выделенных маркером строк, на полях, шариковой ручкой было написано: «Я ослепла от ненависти и забыла о том, что и сама грешила. Какое право я имела судить ее?»

Перевернув страницу, Настя снова увидела следы маркера.

И здесь же на полях – надпись от руки: «Он сам знает, кого и за что наказывать. И не мне, глупой и грешной, вмешиваться в это. Я не имела права».

Следующая страница была еще более выразительной. Тем же желтым маркером выделено:

А рядом приписано: «После того что я сделала, слово Господа меня не спасет. Я впала в страшный грех, пожелав смерти ближнему, и даже поняв, что натворила, я уже не смогу очиститься. Единственное, что мне остается, – вернуться в свою блевотину, в свою грязь, и пожелать смерти себе самой. Я знаю, что это – такой же тяжкий грех, как и тот».

– Ну как, впечатляет? – раздался у Насти над ухом высокий тенорок Ольшанского.

Она подняла голову и растерянно посмотрела на него.

– Весьма. Получается, тянет на признание в убийстве Широковой?

– Еще как тянет. Правда, надо посмотреть, чьей рукой сделаны записи на полях. Но в целом все идет к тому, что Широкову убила ее подруга. Мы ведь и без этого ее подозревали, у нее, если ты помнишь, не было алиби на момент убийства Людмилы. А твоя знакомая видела Широкову часа примерно за два до убийства выходящей на станции метро «Академическая», где как раз и живет Сергиенко. Так что все одно к одному.

Настя отдала следователю книгу и попыталась было подняться с дивана, совсем забыв о коварном простреле в пояснице. И тут же с воплем схватилась за спину и плюхнулась обратно на диван.

– Это еще что? – недовольно нахмурился Ольшанский.

– Это называется прострел, – пробормотала Настя, стараясь поворачиваться как можно аккуратнее и медленнее. – Константин Михайлович, где Айрумян? Не уехал еще?

– Нет, на лестнице с соседями общается. Ты ж его знаешь, старого болтуна, у него и так-то рот не закрывается, а уж после осмотра трупа в него как бес вселяется, до того ему поговорить охота.

– Не кривите душой, гражданин начальничек, – Настя, кряхтя, сумела принять вертикальное положение, – вы после таких заходов Айрумяна по соседям обрастаете массой полезной информации. Нашего деда Гургена сплетники обожают, уж не знаю, чем он их так к себе расположить умеет, но факт остается фактом: ему рассказывают куда больше, чем, например, лично вам. Пойду поклянчу какой-нибудь заморской отравы, а то ведь до дома не доеду. Черт-те что, ни сесть, ни встать.

– Ладно, не ной, отвезу, – буркнул Ольшанский. – Иди на кухню, смени Лесникова, он мне здесь нужен. Пора закругляться, мы тут уже четвертый час возимся.

Настя послушно вышла из комнаты. На кухне Игорь Лесников, высокий и красивый оперативник, имеющий репутацию самого серьезного человека в МУРе, беседовал с отцом покойной Любы Сергиенко, вернее, пытался беседовать, потому что крупный, с суровым грубоватым лицом мужчина лет пятидесяти пяти явно плохо понимал смысл задаваемых ему вопросов и так же плохо формулировал ответы. Но это и понятно. Прийти с работы, узнать, что твоя дочь повесилась, а жена при смерти – и после этого сохранять способность здраво мыслить и четко формулировать? Для киносценария, может, и подойдет, но никак не для реальной жизни.