Чтение онлайн

– Ты убедился теперь, что прещения и даже отлучение от церкви, наложенное тобой по слову Алексия, не возымели успеха! Смоленский князь продолжает ходить в воле Ольгерда, тверичи не отшатнулись от своего повелителя, война не прекращена... Теперь тверской князь требует суда! Мы обязаны осудить Алексия и снять проклятие с тверичей! Мало того, обязаны заставить Алексия отменить, как ложное, отлучение от церкви, наложенное им на князя Михаила, и это совершится, если произойдёт суд!.. Подумай, какой укор твоей мерности, какой урон цареградской патриархии, какой соблазн для всех, пренебрегающих тобой!.. Не может сей старец возвысить свой ум над приверженностью к единому московскому престолу! Не сможет он понять, что церковь - больше и должна быть больше всякого отдельного государства и княжества, даже великого, не говоря уже о столь малом и раздираемом междоусобной бранью куске земли, как Владимирская Русь!.. Со скорбью смотрел я, как ты растрачиваешь свой ум и труд на предприятие, которому нет благого исхода; ради давней дружбы губишь дело, которому посвятил всего себя: дело совокупления православных государей, чтобы противостоять неверным!.. Сдвинь сей камень с пути, заклинаю тебя, пока не поздно! Иначе мы потеряем Литву!

Филофей выронил грамоты, закрыв лицо руками.

– Да, ты - прав!
– сказал он.
– Не можно, не должно делить пополам русскую митрополию! Но что ты предлагаешь? Я не могу теперь сместить Алексия!

– Отправь, наконец, меня в Литву!
– сказал Кинриан.
– Надели полномочиями и отправь. Обещай мне, если нужно, дать сан русского митрополита.

– Под Алексием?!

Киприан промолчал. Филофей склонил голову, заметался взглядом, начал передвигать чернильницу, перья, бумаги на столе...

– Ну, хорошо... Я постараюсь поладить с литовским княжеским домом, с Ольгердом прежде всего.

– И с Алексием тоже, - сказал Киприан, - которому как-никак восемьдесят лет! Повторю: перед судьбой освящённого православия и церкви Христовой всё иное - ничтожно и должно отступить и уступить! Иначе мы потеряем Литву!

– Иначе потеряем Литву...
– повторил за ним Филофей Коккин. Нет, он не имел ни права, ни сил возразить Киприану.

"А Алексий не может отступить даже от выпестованного им князя Дмитрия!" - думал Филофей.

– Ты получишь грамоты и... власть, - сказал он.
– Только помоги мне докончить дело объединения церквей сербской и болгарской с греческой!

Киприан кивнул. С присоединением Литвы будет создан союз православных государств, способный разгромить Орду и отбросить турок. И если на пути к этой цели стоит лишь русский старец, рассорившийся с Литвой... Мучений Филофея Коккина он не мог понять!

Так над митрополитом и над Русью нависла ещё одна беда, грозившая катастрофой московскому делу.

Глава 8

В заключительной вспышке борьбы Твери с Москвой, растянувшейся на три четверти столетия, был миг отречения, совершённый Михайлой Тверским, и позволивший изнемогшей Москве победить в этом споре. Ибо не помогли ни церковное отлучение, наложенное Алексием, ни прещения Филофея Коккина в Царьграде, склонившегося, в конце концов, на сторону Литвы и великого князя Ольгерда.

Михайло снова получал ярлык на великое владимирское княжение, теперь уже от Мамая, почувствовавшего угрозу со стороны князя Дмитрия и Москвы.

И тут произошло то, что мы называем отречением, и что погубило дело Твери.

Мамаю, потерявшему Хорезм и города Аррана, в борьбе за Сарай и Хаджи-Тархан, в борьбе с ак-ордынцами, нужно было русское серебро. Серебро нужно было эмирам, несогласным иначе служить Мамаю, вельможам волжских городов, купцам, что привозили шелка, парчу, орудия, драгоценные камни, рабынь и диковины дальних земель; послам, жёнам, наложницам, нукерам - всем нужно было урусутское серебро. И князь Михайло давал! И обещал давать ещё больше, обещал прежний, Джанибеков выход. Мамай не верил и ему, Мамай боялся всех. Обманывая, он полагал, что и его обманывают. То, что Дмитрий получил грамоту на вечное владение владимирским улусом... Да, у него получил, у Мамая! Пользуясь трудностью тогдашней поры, пользуясь слабостью. И ту грамоту подписывал хан, а не Мамай. Свергнутый им хан, а он волен всё поиначить. Теперь! Когда власть в его руках, когда покорён Булгар и скоро будет завоёван Сарай.

Тверские князья были врагами Орды, так говорят. Но это - неверно! Орда была врагом тверских князей. Узбек казнил князя Михаила, деда нынешнего тверского князя, который сидит перед ним на кошме, поджав ноги, и ждёт, когда он подарит ему владимирский стол!

У него есть своя гордость, о которой Мамай молчит до поры. Люди рода Кыят-Юркин всегда враждовали с чингисидами. Чингисидов уже нет. Он станет новым Батыем! Он, его род возглавит теперь Орду! И снова станут богатые города платить ему дань, и генуэзцы ползать у его ног, и урусутские князья валяться в пыли за порогом его шатра! Перехитривший столь многих темник скоро станет ханом, повелителем Золотой Орды! И сокрушит их всех! И прежде всего - ненавистного ему Дмитрия. Может, руками князя Михайлы.

Слуги внесли кольчатую бронь и круглый литой шелом русской работы. Это - ему, Мамаю. Бронь - хороша. Мамай понимает в оружии, кивает головой.

– Я дам тебе ярлык, - сказал он, - но ведь тебя не пустили во Владимир! Как ты возьмёшь власть, если Дмитрий не послушается тебя?
– И посмотрел в лицо тверскому просителю, нежелавшему признать над собой воли великого московского князя.
– Слушай!
– Мамай произнёс это слово по-русски. Он сейчас - честен, он говорит то, что думает.
– Слушай, коназ! Димитрий не покорится тебе!
– Мамай перешёл на татарскую речь.
– Он даже не пустил к себе моего посла! Никто не отдаёт власть просто так! За власть бьются, и бьются насмерть! Я дам тебе два, нет, четыре тумена воинов! Ты сокрушишь Дмитрия! Превратишь его землю в пустыню! Мои воины приведут с собой много рабов, скота и урусутских женщин, они принесут серебро, мёд, меха соболей и куниц! Дмитрий станет пылью у твоих ног, и ты получишь Владимирский стол. Решай!

Михаил смотрел и ждал. Видя, что татарин высказал всё, он смотрел на него и думал. Понимал, что Мамай - прав. И ни Андрей, наводивший на Русь монгольские рати, ни рыжий убийца Юрий, ни Калита не отказались бы от татарской помощи!

Так поступала Москва каждый раз в споре с Тверью! И горели хоромы, гибли смерды, уводились в степь после Шевкалова разорения тысячи тверичей... И каждый раз не саблями поганых, так серебром пересиливали в Орде, кладя на плаху головы тверских князей, его предков. И вот теперь, возможно впервые и, может, единственный и последний раз, ему предлагается отомстить за всё! За смердов, за сожжённые города и вытоптанные пажити, за тени погибших, за своего деда... За всех! Отомстить и покончить с междоусобными бранями на Руси. Вырвать, вырезать с корнем разросшуюся московскую язву, что ширится и смердит, отравляя Русь! Покончить, истребить, перемочь, повернуть время, снова зажечь светоч тверского величия и вручить его грядущим векам! И будет Владимирская Русь Тверской Великой Русью, будут под рукой у него Великий Новгород и Псков, и суздальские князья, тот же Борис и Василий Кирдяпа, тоже станут на его сторону; и с Олегом он заключит мир и любовный союз, вернув ему родовую рязанскую Коломну. И Ольгерд не помыслит тогда пренебрегать им! И может, он остановит тогда на рубежах русских земель литовские полки, и будет Русь, Великая Русь! Будут церковные звоны и книжная украса, будут палаты и храмы, к нему устремятся изографы, книгочеи и философы, свои и чужие, из иных земель, греки и фряги, персы, болгары и франки, прославляя его мудрость и рачение. И пойдут тверские лодейные караваны по Хвалынскому морю, аж до Индии! И его смерды станут ходить по праздникам в жемчугах и парче. И станут стремиться к нему гости из полуночных земель: свея и ганзейские немцы, готы и англяне. И по всем землям пройдёт, воспоёт себя речением красных словес слава Твери! И час придёт, и, состарившись, передав власть в руки сына, предстанет он Там, в Горнем мире, перед своим убиенным родителем и перед великим дедом и скажет: "Вот - я! То, чего не сумели вы, я возмог и сумел! Сокрушил Москву и вознёс превыше всех городов земли родимый город! Укрепил Русь и прославил Её в веках! Вот что я сделал в вашу память и в память пролитой вами крови!"

Михайло прикрыл глаза. Перед ним явилась высокая, выше облаков, фигура обнажённого мужа с колодкой на шее, с отверстой дымящейся раной в груди, из которой ножом предателя вырвано сердце. Руки, скрюченными пальцами вцепившиеся в колодку, застыли и задранный подбородок в клочьях окровавленой бороды обращённого к небу и к нему, искажённого страданием лица страшен и жалок. "Дедо!
– хотел крикнуть он.
– Почему ты - в колодке? Ты же - святой!" И видел тысячи трупов вокруг и окрест и бредущие в снежном дыму вереницы раздетых и разутых русичей, и над всем этим - задранное лицо князя-мученика, высокого, худого, из одних сухожилий и костей, со вздутыми мослами выпирающих колен на ногах, тело-призрак, обречённый нескончаемой крестной муке, висящей над снежной бездной, над опозоренной, изнемогшей землёй, над трупами павших и дымом сожжённых деревень... И где-то там, в отдалении, замирали колокола, ещё мелькали, ещё раскачивались их языки, но уже замерла музыка меди, и только ветер пел и стонал, заволакивая погребальной пеленой видения радостей и скорбей...

Михайло смотрел в огонь, мимо лица Мамая, и в его глазах - или то мнилось Мамаю?
– трепетала слеза. Он медлил, он ждал, он торопил коня, он взывал, он гневался... И - не мог. Ему не переступить этой пропасти! О, он сделает всё, что в силах, и что не в силах! Он будет драться на смерть, и до конца! Но он уступил, отступил уже теперь, в этот час. Он поднял голову. Посмотрел. Помедлил и ответил Мамаю:

– Я не возьму твоего войска! Справлюсь сам! Дай мне ярлык и пошли со мной посла!