Чтение онлайн

Татарин посмотрел ему в глаза. Не понял, разгневался, кажется, понял. Удивился и обиделся. Угаснув, острожев и охолодев взором, повёл плечами:

– Как хочешь, урусут! Дмитрий бы, думаю, взял у меня ратных на тебя!
– и посмотрел исподлобья. Может, тверской князь ещё передумает? Но нет. Михаил, покачивая головой, сказал:

– Может! Наверное! Я - не возьму.

Мамай замолк. Он понял. И всё-таки не понял ничего! Ибо он так бы не поступил!

Вечером в шатре, когда Михайло, поужинав, укладывался спать, Микула Митрич, по праву дорожной близости, пробрался к нему и лёг рядом в кошмы.

– Мамай предлагал мне татарскую рать на Дмитрия, - сказал Михаил.
– Я не взял!

Микула вздохнул, почесал пятернёй кудрявую шапку волос, поскрёб затылок. Подумал и сказал:

– Забедно нам станет без татарской рати! Одначе и то сказать, опосле такой пакости, наведёшь татар, не то, что земля, и Тверь может от нас отшатнуться!

– Я не смог, - сказал ему Михайло.
– Деда узрел. С колодкой на шее. Дак вот... Потому...

Глава 9

На Москве помимо неурожая, пожаров и погромов Михайлы произошло множество дел, большей частью неприятного свойства, так что порой казалось, что звезда Алексия начинала ему изменять. Михаил Тверской продолжал удерживать захваченные волости, окраины княжества тревожили ушкуйники. Великий Новгород с Псковом отбивали натиск немецких рыцарей...

Впрочем, по-прежнему продолжал сооружаться монастырь на Симонове, и Фёдор, племянник Сергия, хлопотал, заводя у себя в монастыре иконописное дело и мастерскую по изготовлению книг.

Хороших учеников воспитал себе Сергий! И потому каждое посещение Фёдора было праздником для Алексия, прибавляло ему сил и веры в то, что здание, возводимое им, строится всё же не на песке и не обрушится, когда он уйдёт к Господу.

Дальше была суета государственных дел, предупредительные грамоты Филофея Конкина, поход на Олега Рязанского, чтобы заранее обессилить возможного союзника Михайлы Тверского, рождение сына-наследника у князя Дмитрия, гулянья, Святки, замыслы нового одоления на враги...

Алексий на Святках устроил себе нечто вроде отдыха. Отложив на время государственные заботы, погрузился в дела своего любимого детища - московской митрополичьей книжарни, откуда уже разошлись по Руси многие тысячи переписанных и переведённых с греческого владычными писцами книг.

Там, на улице, - веселье толпы, отложившей на время заботы. Здесь - непрерываемый труд. Книги. Тишина. Скрипят перья. Пахнет кожей и редькой да ещё постным маслом, которым писцы мажут волосы. Склонённые головы. До прихода Алексия о чём-то спорили, даже хохотали, теперь в книжарне - тишина. Алексий проходил по рядам, смотрел работу. Тут зримо становилось, как возникают книги: как складывают листы, графят писалом, как пишут, как прошивают тетради, как переплетают их в обтянутые кожей доски с застёжками-жуковиньями. Здесь - истоки всего. Пройдут века, угаснет устная память поколений, но то, что творят здесь, пребудет! Переданное, сохранённое, переписанное вновь и вновь с ветхих хартий на новые. От каких времён пришли на Русь сии книги? "Лавсаик", жития старцев синайских третьего, четвёртого, пятого веков от Рождества Христова, "Амартол", хроника Манассии. А вот и ещё более древнее: "Омировы деяния" - из тех времён, когда мнили, что боги нисходят на землю, гневают, ссорятся, любят смертных женщин и даже зачинают от них детей... Тёмные, чужие, уже во многом непонятные сегодняшнему уму времена! Иные события, иные повести вытеснили их из памяти поколений. Но их пересказы, как и пересказы Ветхого Завета, вошли в Византийские хроники, и теперь вот они - уже на славянском языке! Вот Иосиф Флавий: "История иудейской войны", а вот история Геродота, ещё не переведённая с греческого... Богослужебные книги, минеи, прологи, октоихи, типикон, Евангелия, Псалтырь. И жития... Всё устроение христианской культуры, веками создаваемой, здесь, в этих кожаных книгах, под этими деревянными, окованными медью и серебром досками переплётов. Ведают ли писцы, сколько столетий держат они в своих руках, насколько важен - их труд, который сохранит память о нас в грядущих поколениях и позволит цвести, не прерываясь, древу московской государственности!

Алексий прошёл, слегка согбенный, легчающий, но ещё крепкий умом духовный водитель страны. Он не делал замечаний и смотрел отстранённо, оценивая этот свой труд глазами ещё не рождённых поколений... Он устал. И кто-то из писцов, задумав спросить о какой-то надобности Алексия, подняв взор и узрев обращённые вдаль отуманенные глаза владыки, вздрогнул и, опустив глаза, начал тщательнее расставлять буковки полуустава.

Алексий отворил следующую дверь. Тут узорят рукописи, пахнет клеем и разведённой на яйце краской. И народ здесь - иной, более буйный и нравный. Изограф, к которому подошёл Алексий, сейчас, намазав клеем кусочек золота, прижал его и держал, разглаживая и полируя рыбьим зубом, потом, посматривая искоса на владыку, стал венчиком очищать лишние закраинки, сметая золотую пыль в кипарисовый ящичек. Отложив лист, залюбовался своей работой. В человечках со священными реликвиями в руках, в выписных "горках", в розово-палевых, сиреневых, белых и голубых дворцах творится жизнь, очищенная от земного праха, вознесённая и заключённая в цветное сияние; художество, указующее на то, чему следует быть. И даже палачи, усекающие голову святому мужу, здесь - нестрашны, неужасны, ибо они - лишь намёк на испытанные святыми мучения, они словно тоже исполняют благостный танец и вот-вот обратятся к Господу, между тем как страстотерпца уже ждёт потустороннее вознаграждение, хоры праведников, жаждущих заключить его в свои ряды...

Алексий посмотрел. Тут не хватало парения Духа, Горнего торжества! Он ощутил надобность в ином изографе, может ещё не рождённом, не ведая ещё об отроке Андрее Рублёве, не познакомившись ни с греческим мастером Феофаном, который только ещё собирался на Русь... Но мука ожидания чуда уже подступила и просилась явить себя миру, чтобы утвердить торжество Духа над плотью!

Алексий прошёл дальше. Он открыл вторую дверцу и втиснулся в узкий проход с крутой полутёмной лестницей, ведущей наверх. По ней ходил только он да ещё избранные им немногие клирики: Аввакум, Леонтий, Прохор, Спасский архимандрит. Но сейчас ему нужен только Леонтий, ибо Алексий ожидал в гости Сергия, его ежегодного, всегда в эту пору, пришествия на Москву. И, по слухам, Сергий уже - в Симонове, у Фёдора.

Глава 10

Сергий был там. Проделав нынче путь из обители Святой Троицы за два дня, он сидел в келье племянника и радовался. Стучали топоры, монахи-плотники что-то продолжали строить, довершать. Фёдор хвалился изографами, переписчиками книг. Сказал, что изучает греческий, чтобы не только читать, но и говорить на нём. Развернулся, хозяином стал! И Сергий понимал теперь, что Фёдор был прав, не захотев остаться с ним. Появилась деловая властность взора! Не подавлял ли он Фёдора? Может, слишком любил и тем мешал ему расправить крылья! В небольшой срок, протёкший от начала игуменства, он стал из ученика соратником.

Скольких он уже воспитал, устроителей общежительных киновий, у себя в обители! Сильвестр, о котором недавно дошли вести, поставил монастырь на реке Обноре, за Волгой. Андроника он предложил Алексию и не ошибся в выборе. Авраамий-молчальник, который жил у него с первых лет, ушёл в леса, за Галич, и там основывал уже не первый монастырь. Дмитрий сейчас - в Вологде и тоже основал монастырь. Месяц назад у него гостил Стефан, выученик Григорьевского затвора, этот собирался на Печору, к зырянам, хочет проповедовать там слово Божье. На расставании они беседовали всю ночь, и Стефан был полон сил, веры и воли к замыслу. Недавно дошла благая весть от Романа, оставленного игуменствовать в монастыре на Киржаче. Успешно справлялся с делом и Афанасий. Нелады были у Стефана Махрищенского. Гонимый местным володетелем, он покинул обитель и уже основал монастырь на реке Сухоне, в вологодских пределах. Ныне князь зовёт его назад. Об этом Сергий и хотел поговорить с Алексием.

Посланцы владыки не заставили себя долго ждать. Сергий, облобызав, распростился с Фёдором, которого и до сего дня ощущал, по сладкому стеснению в сердце, словно своим сыном, и вскоре последовал за посланным к башням Кремника.

Сергий осенил горожан крестным знамением. Посторонился, прижмурясь, когда мимо с гигиканьем и свистом, взметая снежную пыль, пронеслись богато разубранные сани. Его посох, торба, грубый вотол и лапти не дали возможности угадать издалека, кто шёл. Но вот те сани, развернувшись, уже мчались ему вслед, осадили в опор, и хмельной красавец в распахнутой бобровой шубе, забежав и сорвав шапку с головы, рухнул перед ним в снег:

– Прости, батюшко! Хмелен! Не признал!
– и склонил голову, а Сергий благословил его, прикусив губу, чтобы не улыбнуться.

Алексий ждал Сергия, и Сергий уведал, что дело тут - не в Стефане Махрищенском, а в усталости митрополита и в одиночестве, охватившем его после измены патриарха Филофея.

О Стефане разговор был короток. Сергий повестил о дошедшем до него желании великого князя вернуть Стефана на Махрище.

– Это - и моё желание!
– сказал Алексий.

– Владыке должно быть известно, почему Стефан покинул обитель. Бояра, владельцы земли, сотворялись ссоры, пакости монастырю...