Чтение онлайн

Фёдор молчал и, ощущая правоту слов наставника, сказал:

– Мне ведомы его знания, ум и талан. Киприан ставлен патриархом Филофеем и был его правой рукой, и он не допустит католиков на Русь, всё так! Но меня страшит его суетность, его любование собой! Я не вижу в нём величия Веры!

– Меня страшит иное, - помолчав, сказал Сергий.
– Самолюбование всей земли! Грех гордыни навис над Русью и не окончил с битвой на Дону, но возрос в сердцах! Ведом тебе этот Софроний Рязанец, который сочинил для князя Дмитрия "Слово" о побоище на Дону?

– Ведом. Он, и верно, - с Рязани. Из Солотчинского монастыря. Человек - книжный. Принёс с собой "Слово" некое о походе на половцев путивльского князя Игоря и, поиначив многое, по "Слову" тому написал иное, о днешнем одолении на враги!

– Ты чёл то, прежнее "Слово"?

– Чёл, но бегло. Строй речи там древен, местами неясен, но красив!

– То, прежнее "Слово", как баяли мне, являлось плачем, словом о гибели. Софроний же поёт славу. И вместе с тем указывает чуть ли не четыреста тысяч убиенных русских ратников. А воротилась десятая часть... Что будут мыслить потомки об этом сражении? Учнут ли небрегать жизнями ратников, восславив толикое множество потерь? Мне страшно сиё!

– Но ведь и вправду на Куликовом поле легла едва ли не треть войска!

– Треть, но не девять из десяти! Нельзя гордиться пролитой кровью! Некому станет пахать пашню и плодить детей. Земля должна жить, а для сего надобно отвергнуть гордыню ратную, заменив её Молитвой и Покаянием. Как сего достичь в днешнем обстоянии нашей жизни?

– Воззвать ко князю?
– сказал Фёдор.

Сергий, отрицая, покачал головой.

– Скорее ко Господу! Князя мог остановить, и то не всегда, один лишь владыка Алексий! И молиться ныне надобно так: сохрани и помилуй, Боже, Русскую землю, впавшую в грех гордыни и ослепления! Дай, Господи, Русской земле Мужества и Терпения! Дай Силу выстоять в бедах, но не возгордиться собой!

– Ты - скоро на Дубну?
– после долгого молчания спросил Фёдор.

– Да, возвожу новый монастырь по князеву слову!

И опять замолчали. Где-то сейчас ссутулившиеся над листами александрийской бумаги писцы уставным почерком переписывают священные книги. Другие пишут иконы, разрисовывают и золотят буквицы. Творится дело культуры. Неслышимое в лязге железа и бранных кликах, но более важное, чем подвиги воевод.

Сергий смотрел в огонь, в полутьме чуть мерцал его взор. Лицо с западинами щёк неподвижно и скорбно. За стенами келий - терема и сады, расстроившаяся, раз от разу хорошеющая Москва. Дальше - леса, поля и пажити, города и деревни, бояре, кмети, смерды, и всё это множество людей своей духовной опорой числит этого старца, что встанет скоро, превозмогши ослабу плоти, и уйдёт в ночь один, по глухой тропинке, хранимый Господом, хранитель Русской земли.

К осени 1381 года Пимен вернулся в Москву. Четверо убийц Митяя были схвачены и казнены. Пимена умчали в Чухлому, в заточение. Киприан, как оказалось, на недолгий срок торжествовал победу.

Глава 16

Ещё собирали урожай, все ратники были в разгоне, когда дошла весть, что Тохтамыш идёт на Москву. И Евдокии в ту пору подоспело родить! Великий князь кинулся в Переяславль, но и там ратной силы было не собрать, а на Москве все советовали ему уехать в Кострому - собирать рати. И уговорили. Уезжая, верил, что Киприан наведёт порядок и оборонит город. Помнил, как простоял Ольгерд под стенами Кремника и раз, и другой. Не помыслил Дмитрий, что византиец Киприан так же оставит Москву, как когда-то Филофей Коккин бросил свою Гераклею, и что, как только он уедет, оставшиеся большие бояре побегут вон из города, вслед ему. Только что опроставшуюся Евдокию решил не тревожить. Тронул коня.

Татары в этот время уже переходили Оку у Серпухова и явились под Москвой через час после отъезда Киприана и великой княгини.

Владычный посельский Иван Фёдоров, вызванный Киприаном в Москву, всю ночь с монашеской братией грузил книги, церковную утварь и прочее добро и развозил по погребам и храмам Кремника. Потом сопровождал великую княгиню с детьми и сейчас смотрел, как делили караван в Радонеже, как великая княгиня с боярами тронулась по дороге на Переяславль, а они, духовные, потянулись по лесной тропке, и лес уже близко надвинулся на них, полный тишины, шорохов и звона комаров.

Чуть не упав в очередной раз с коня, Иван поднял голову, посмотрел в океан роящихся звёзд и подумал об игумене Сергии.

Над лесом поднимался серпик молодого месяца. Издали донесло удары била. В обители Сергия начиналась служба. Иван поднял правую руку и осенил себя крестным знамением. На миг показалось, что они уже избыли беду, что всё - позади и можно, достигнув лесной твердыни, помыслить о своём спасении.

Что-то протрещало в ельнике. Лось, испуганный владычным караваном, с топотом отбежал в глубину чащи. Проехали росчисть, на которой вдали забрезжил огонёк в окошке избы. И вот, наконец, встали над лесом островерхие кровли храма. Огоньки мелькали там, за высвеченной луной оградой. Монахи шли к полуночнице.

Иван, въехав в ограду и привязав коня, шагнул, намереваясь идти в храм, но почувствовал дурноту и упал у ног коня, а упав, уснул и не чувствовал, кто и когда поднял его и занёс в келью.

Глава 17

Проснулся Иван, проспав четыре часа, от говора. Открыв глаза, долго не мог понять, где - он и что - с ним, пока кто-то голосом владыки Киприана не окликнул его: "Проснулся, Фёдоров?" В келье было тесно от сидящих, и Иван поспешил встать, освобождая место на застланном рядниной лежаке. Огонь сальника выхватывал то устье русской печи, то божницу в углу, и Иван, даже пробудившись, не сразу постиг, что он - в келье Сергия и что тот старец, который сидит одесную его, и есть Сергий, а спор идёт о том, уезжать ли игумену из монастыря в Тверь, как полагал Киприан, или остаться, полагаясь на милость Бога.

– Татары сюда не придут!
– сказал Сергий.
– Но тебе, владыко, достоит уехать, так надобно...
– Он молчал, выслушивая уговоры Киприана, к которым постепенно присоединялась братия и многие из владычных бояр. Молчал и смотрел, как учинённый брат возился с печью, разжигая огонь. Сергий только смотрел, не помогая, положив руки на колени. Он горбился и сейчас казался старым. Не понять даже, слушал ли он. Скорее - внимал звучаниям голосов собеседующих, что-то решая и взвешивая про себя. Огонь в печи разгорелся, наконец, Сергий встал и задвинул в устье печи глиняную корчагу с водой. Он думал, и не о том, о чём толковали его присные. Он взвешивал сейчас на весах совести, всё ли сделал, что должен был сделать до сего дня. Ибо в шестьдесят лет время подумать и о завершении жизненного пути. И усталость у него на лице - от этих дум, от того, что ещё ему не раз придётся исправлять ошибки князя Дмитрия, и что Киприан никогда не сможет заменить Алексия на престоле владыки русской церкви. А поэтому ему опять предначертана трудовая духовная стезя, и его крест, несомый вот уже шесть десятков лет, который некому передать пока, становился год от года тяжелее. Он думал. Он не слушал и не слышал уже никого. Наконец поднял руку, укрощая поток красноречия Киприана.

– Я провожу тебя до Твери, владыко!
– сказал он.

За стеной слышен ветер. Слышно, как топочут, переминаясь, кони на дворе. Слышно, как начала булькать в горшке вода.

– После литургии!
– сказал Сергий и замолк.

Глава 18

Светало. В набитой нынче до предела церкви - пение. Давно отошли в прошлое времена недоумений и споров. Иноки уже знают, кого, ветхого деньми и плотью, следует перевезти в пустыньку схимника Павла. Знают, кто останется ухаживать за ними в лесу, когда будут скрыты церковная утварь, облачения и иконы.