Чтение онлайн

Беседа стихла, и только тут брат Сергия решился спросить о мирском.

– Что - игумен Фёдор?
– спросил Стефан о сыне.

– Был во Владимире, теперь, верно, на Костроме, с князем!
– ответил владычный боярин, и Стефан кивнул. Иноку непристойно заботить себя мирской заботой, и всё же сын - один у Стефана.

Глава 20

Иван уже засыпал, вздрагивал и вздёргивал голову, борясь с дрёмой. Так хотелось слушать ещё беседу иноков! Так волшебна была эта ночь в лесу, так торжественна вязь сосен на тверди, усеянной звёздами... И руки туманов, поднятые к небесам... И среди всего, у замирающего костра, средоточием Вселенной - слова старцев о Мудрости и Любви... И повторится ли в его жизни подобная ночь?!

Сон всё-таки одолел Ивана. И когда уже закрылись глаза и душу, освобождённую от забот плоти, унесло к Небесам, Сергий, не прерывая беседы, привстал и накрыл молодого ратника зипуном.

А Андрейка Рублёв, почитай, так и не спал всю ночь. Он душой и телом прилепился к Сергию, ловя каждое слово, спрашивая, когда уже становилось невмоготу понять, и Сергий отвечал ему, как равному.

– Ты станешь изографом?
– спросил Сергий, когда уже многие уснули и туманы, подступив вплотную, застыли в кустах.

– Ага! Я пока больше буквицы... Иконы тоже писал, Богоматерь...

– Ты - доволен собой?

Отрок повертел головой, отрицая, щёлкнул пальцами:

– Иногды и хорошо, да не то! Нет высоты! Того, о чём говорили однесь!
– прибавил он, зарозовев.
– Я в мир не хочу, пойду в монахи! Дабы токмо писать... Святое... Прими меня к себе, отче!
– сказал он.

– Приму, сыне!
– сказал Сергий.
– Но затем ты пойдёшь к игумену Андронику!
– прибавил он и покачал головой, завидев протестующее шевеление отрока.
– Нет, в нашей обители тебе нарочитым изографом не стать! И к игумену Фёдору в Симонове не посоветую тебе. Там труд иноков обращён к миру, там борение ежечасное. Тебе же потребны будут опыт и научение мастерству. А у Андроника в обители пребывает муж нарочит, именем Даниил. Он будет тебе наставником в художестве! Да и молитвенное созерцание, надобное, егда хощешь достичь, обретёшь там же! И не печаль сердца. Я тебя не отрину. Ты и меня почасту узришь в обители той!
– добавил Сергий, улыбаясь и ероша волосы, а отрок вспыхнул полымем от ласки Сергия. И они замолкли. Старец провидел в юноше то, о чём уже говорили на Москве изографы: талант, которому только недостаёт мастерства и осознания. А отрок - спокоен и счастлив. Он нашёл того, чьим светом отныне будут одухотворены и овеяны все его старания, и бессонные ночи, и горести, и вспышки счастья, и отчаяние, и восторг, и труды - всё то, что люди называют творчеством.

А Сергий, отговорив с юным художником, вдруг ощутил Покой. Жизнь Духа не прерывалась в Русской земле! И значит, ничто не потеряно и ничто не разрушено в людях. И так хорошо в лесу! И можно, смежив глаза, представить, что ты вновь один и молод и вот из-за куста выйдет знакомый топтыгин, чтобы разделить с тобой по-братски краюху хлеба... Прав был он, когда Стефан ушёл в Москву, оставшись один в лесу? Прав ли был, отказавшись от власти? Прав ли был, благословив Дмитрия на брань? И ответил: да, да, да! Прав, что остался и устоял, ибо иначе не сумел бы воспитать в себе предвидение и волю, а заняв митрополичий стол, нарушил бы Завет Христа, сказавшего: "Царство Моё– не от мира сего". И сражение на Дону он должен был благословить! Смирение перед недругом столь же гибельно для языка, как и величание перед своим ближним, перед братом во Христе! Язык, народ, должен быть един, и это единство сотворено русичами на Куликовом поле. И никакая цена не велика ради этого! И погибшие за други своя обретут Царство Бога, что бы ни сотворилось вослед тому в Русской земле. И пусть Алексий Там, в Горних высях, не сомневается в нём!

Только к утру, когда замолкли, задремав, иноки и замер, то ли уснув, то ли задумавшись, старец, Андрейка Рублёв позволил себе задремать у костра, пальцем касаясь мантии Сергия. Жизнь и творчество есть Любовь, и весь зримый мир сотворён Любовью, а горести, разорения, беды - лишь знаки наших несовершенств и порой неумения воспользоваться свободой воли, данной нам Господом. Ну а смерть - смерти нет, есть вечное обновление бытия. И только величайшим напряжением всех сил зла станет возможно, и то через много веков, поставить этот мир на грань гибели.

Глава 21

На книге, обгорелой на пожаре Москвы и положенной на престол домовой княжеской церкви, и порвался на сей раз союз Киприана с князем Дмитрием.

– Грязна?!
– спросил князь, нарушая чин и течение службы.
– Грязна?!
– повторил князь, возвышая голос.
– А что весь град Московский, тысячи мертвецов, дети, жёнки... И черви под трупами... Хоромы, узорочье, добро и книги, что отец мой духовный, Олексий, годами собирал, свой труд прилагая... Дымом и сажей! На тебя! Верил! А ты... Отсиделся в Твери! Выучились бегать у себя тамо, в Византии!.. С кесарем своим!

Евдокия пыталась, уцепившись мужу за рукав, остановить.

– Не-на-вижу!
– закричал Дмитрий, отпихивая жену.
– Не прощу ему никогда! Кажный мертвяк на совести еговой!

Самое пакостное заключалось в том, что князь был в чём-то прав. (Посидев в лесу с Сергием, Киприан начал лучше понимать русичей.) Но поделать уже что-либо, ведущее к примирению, уже было невозможно. Он ещё пытался, ещё говорил с игуменами, толковал с Фёдором Симоновским... И Фёдор сказал ему:

– Уезжай, владыко, в Киев! И поскорей! Худа б не стало!

А князь... Князь извлёк из узилища Пимена, благо тот был рукоположен в Константинополе, вымолвив жене на её вопрос:

– Хотя бы свой!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

К нему начинали тянуться люди. Люди, впрочем, к Сергию тянулись всегда. Вокруг обители на Маковце множились росчисти, устроились всё новые деревни смердов. Давно исчезли те годы, в которые рослый юноша, ещё только задумывавший о монашеской стезе, пытался и не мог усовестить убийцу и чуть не потерял в те поры жизнь. Давно ушли! Теперь бы он с незнакомым себе человеком заговорил по-иному. И уже старческая строгость, да и это худое лицо в полуседой, потерявшей блеск и пламень бороде, и эти устремлённые внутрь и сквозь глаза не дали бы ошибиться в нём и самому закоренелому грешнику.

Люди шли к троицкому игумену, часами поджидали во дворе обители, чтобы только упасть, прикоснуться, получить благословляющий жест руки...

Авторитет Сергия укреплял власть московского государя.

Власть всегда - страстна и пристрастна. Её укрепление рождает протест ещё не одолённых, вольных сил, и потому без духовной скрепы власть долго стоять не может. А духовность свыше не насаждается. И силой властителя её тоже не укрепить. Силой власти можно лишь уничтожить свечение духовности в людях, сведя жизнь к добывания хлеба насущного, которое никогда не удаётся и не удавалось без того свечения Духа, которое только и позволяет жить, и нести крест, и не губить мир вокруг нас, и не губить себя, вместилище Духа, если есть вера не только во плоть, но и в Дух, не только в тленное, но и в Вечное! Так от Сергия к власти восходил тот Ток, то истечение Света, о Котором говорили и писали оба Григория - Синаит и Палама, вослед синайским старцам первых, учительных веков.

И этот Свет, сперва едва мерцавший на вершине Маковца, стал виден уже далеко окрест. И нынче по оснеженным кое-где дорогам поздней весны привели к нему из Тверской земли, из города Кашина боярина старинного рода, который болел давно и долго, убегал в леса, грыз свои путы и руки холопов, которые ловили и приводили домой раз за разом своего господина, и тут, напоследок, порвавшего цепь уже перед обителью Сергия.

– Не хощу тамо, не хощу!
– орал боярин, и этот рёв первыми услышали в обители, до того ещё, как прибежал холоп-тверич, объясняя, кого и зачем они привели к игумену Сергию.
– Не хощу к Сергию! Не хощу!
– продолжал орать боярин, пытаясь укусить свою дворню. Скоро прибежал и родич больного.

Сергий вышел на крыльцо кельи. Велел братии собираться на молитву, в церковь. Рёв всё не кончался за оградой. Иноки, поглядывая на игумена, пробегали в храм. Многих бесноватых излечивал их наставник, но чтобы так ревел человек, они ещё не слышали.

Ударили в било. Сергий, войдя в храм, облачился. Надел епитрахиль, наручи, пояс и набедренник, сунул голову в отверстие ризы, поданной ему прислужником, и взял в руку тяжёлый напрестольный крест кованого серебра - недавний княжеский подарок. Молитва требовала сосредоточенности. Сосредоточенности требовал и неперестававший реветь вельможа.