Чтение онлайн

То, что для греков всё давно потеряно, Алексий понял ещё по приезде. Вразумил его даже не протонотарий, а монашек, которого Алексий как-то, потеряв терпение, спросил:

– А что вы будете делать, когда враги - католики или турки-мусульмане - ворвутся в Константинополь и станут жечь, грабить и ругаться над святыням?

– Дальше Августеона они не пройдут!
– ответил монашек, глядя на него.
– Святая София защитит себя от вражьего плена!

Алексий посмотрел на него и сдержал готовый вырваться стон. Греки забыли, как голые непотребные девки плясали на престоле Святой Софии! Грядущее будет ещё страшнее. Но монашек ничего не хотел понимать, ибо его мышление простиралось не дальше указа, полученного в секретах патриархии, а всё прочее отметалось или перекладывалось на Господа, обязанного совершить чудо, опять же по указу синклитиков.

Накануне отъезда Алексий посетил Кантакузина в его келье. Знал, что если этого не сделает, не простит себе никогда.

Старик в монашеском одеянии разогнул сутулую спину и повернул к Алексию лицо с отстранённым взором. Кантакузина не было. Перед ним сидел старец Иоасаф, и даже в чертах этого лица с трудом угадывалась схожесть с повелителем ромеев.

– Прости, брат!
– сказал он, указав рукой на скамью, и только в мановении руки промелькнуло прежнее, и скрылось, чтобы уже больше не возникнуть.

Они сидели, глядя в глаза друг другу. Наконец Алексий встал и простёрся ниц перед Иоасафом. Тот поднял его и благословил. Только уже стоя у порога, Кантакузин отверз уста и вымолвил, глядя вдаль:

– Ничего не можно и не должно вершить внешнего, пока люди не переменились внутренне. Всё было заблуждением и суетой!
– Голос его отвердел.
– Среди нас всех единственно правым был старец Григорий Палама!
– Он помолчал и повторил.
– Прости, брат!
– И осенил Алексия крестным знамением.

И вот наступил день отъезда. Грек Агафанкел махал ему с берега, он намеревался приехать позже, с Георгием Пердиккой, которому надлежит привезти Сергию грамоту Филофея об устроении общего жития.

Судно отчалило. Низкие тучи бежали с Пропонтиды. Вздулись паруса. Вновь под ними - колеблемая хлябь, и отходил, отваливал, отплывал, в садах и башнях, священный город, близящий к своему закату.

Глава 3

Дома на Алексия, едва не утонувшего на Греческом море, когда корабль четверо суток швыряло, сразу обрушилась сотня дел.

Ольгерд завоёвывал северские княжества одно за другим, и остановить его было невозможно. В Новгороде Онцифор Лукин, недавно разгромивший шведов, укреплял власть боярской господы, чтобы погасить раздиравшую город вражду. В Нижнем Новгороде Константин Васильевич Суздальский укреплял и расширял своё княжество, продвигая русские селения аж за Суру, и уже грозил не только отделиться, но и отобрать великое княжение у московских государей.

А в Москве Вельяминовы схватились с Алексеем Хвостом, рвущимся к власти тысяцкого, обещая князю Ивану, в случае своего успеха, отобрать у вдовы Симеона Гордого данные ей по завещанию Коломну и Можай. И добился, и стал тысяцким на Москве, обрушив создававшееся три четверти столетия вельяминовское устроение власти и тем взбаламутив посад, где теперь все разделились на приверженцев Хвоста и сторонников Вельяминовых. Доходило до драк и убийства. А тут ещё пожар, порушивший Кремник, и опустошённая казна - и всё это явилось и навалилось враз на плечи митрополита.

Требовалось срочно ехать в Орду, где дело решилось всё-таки в пользу Ивана Иваныча, потому что Джанибек захотел услужить покойному Симеону.

Затем потребовалось закрепить перемирный ряд с Константином Васильичем, чтобы не вызвать войны.

Требовалось при этом восстановить Кремник, на что Алексию удалось получить серебро и помощь у московских бояр.

А там подступали переговоры с Великим Новгородом, с которым тоже не приходилось нынче ратиться.

А там начинала всё больше тревожить судьба западных епархий, оторванных от Владимирского митрополичьего престола...

За этими заботами Алексию не часто удавалось помыслить об обители Святой Троицы. Порой в думах о Сергии Алексия охватывала тревога: медлит ли он? Или выжидает? Или не тот - он, кем его хотел бы видеть Алексий, и так и останется в тиши лесов иноком, ищущим пустынного жития? Последняя мысль посещала его изредка в минуты усталости и упадка духа; и он старался прогонять её прочь. Может, дело было лишь в том, что он давно не встречался с Сергием и начал позабывать о волне той силы, которая исходила от этого подвижника?

Слухи о возвращении митрополита достигли обители Святой Троицы, ещё когда Алексий был в пути.

Глава 4

Со времени поставления Сергия в игумены минуло около года. Уже высилась на склоне холма новая церковь под чешуйчатой, из осиновой драни, кровлей, взметнувшая свои главы выше лесных вершин, вширь небесного окоёма. И уже прояснела для многих властность нового игумена, ибо Сергий взял себе за правило иногда по вечерам, особенно в воскресные дни, обходить кельи, и там, где слышал смех или какое иное бесстудство, постукивал тростью по оконнице, назавтра же вызывал провинившегося к себе, будто для беседы. Но горе было тем, кто не винился сразу, пытаясь скрыть от старца вину своих вечерних развлечений.

И уже переписыванием книг, изготовлением дощатых, обтянутых кожей переплётов, книжной украсой, и даже писанием икон, так же как и различным хозяйственным рукомеслом, начала всё больше прославляться новая московская обитель. И всё это приходило как бы само, и многим даже казалось порой, что не будь догляда Сергия, и монастырская жизнь и труды выиграли бы в размахе и качестве. Да и Сергий кое-кому казался недалёким, "неписьменным", упёртым в хозяйственные дела человеком, во всём уступающим Стефану. И эти догляды Сергия, и те беседы, которые он вёл с провинившимися, кое-кого приводили в бешенство. Есть люди, которые в упор не способны увидеть величия личности, им нужны отстояние, постамент, регалии, слава. А Сергий был далёк от этой земной тщеты. Его это не интересовало.

Сергий ведал об этом ропоте, и продолжал наряжать на работы, отрывая от переписывания книг ради заготовки леса и дров, овощей и прочих крестьянских трудов, которые не желал передавать трудникам, по обету работающим на братию монастыря. И никакие речи, никакие примеры из жизни афонских монастырей не действовали на него. Он даже не спорил, но делал столько, успевая и ёкать свечи, и печь просфоры, и шить, и тачать сапоги, и плести короба и лапти, и валить лес, и рубить кельи, и резать утварь, и копать огород, и чистить двор, и носить воду, и убирать в церкви - и всё с такой охотой и тщанием, что, глядя на игумена, и всякий брат тянулся к трудам, а лодыри обители не задерживались в.