Чтение онлайн

– Да!
– отмахнулся Алексий от непрошеной помощи и продолжил.
– Всеволод - более прав, чем его дядя Василий! И более скажу тебе, Фёдор! Ты вправе был овиноватить нас всех в попущении князю Василию! Да, неправо творили, и я тоже, Фёдор! И удерживали сына Александра и мирволили Василию Кашинскому. И ежели противополагать две правды - правду Твери и правду Москвы, то Тверь - более права и изобижена Москвой! Да, да!
– Он рукой отвёл, воспрещая готового уже вмешаться в спор Стефана, и продолжил.
– И ты - прав, брате, ибо ты - епископ града Твери! Но не забыл ли ты, Фёдор, что я митрополит всея Руси, и о всей Руси должен, обязан мыслить в свой черёд? Должен, обязан заботить себя и тем, что ежели князь Всеволод пригласит Ольгерда на Русь и силами Литвы разгромит дядю, а затем и Московскую волость, а затем и княжение Владимирское, тогда вся Русь, а не токмо Москва или Тверь погибнет из-за наших раздоров! Да, Фёдор! Ты скажешь, почему тогда не Тверь должна стать во главе Руси Владимирской? Потому, что не Тверь! Потому, что при Михаиле Святом могла быть Тверь, а стала Москва, потому, что столицы не избираются ничьей земной волей, но возникают! Уже святой Пётр предрёк величие в веках граду Московскому! И мы, духовная власть, должны мыслить о дальнем, о судьбе всей земли через века и века! Не о том, на чьей стороне днешняя правда и преходящая власть того или иного князя. Помысли, что возмогло бы произойти от брата Симеона и Марии, ежели бы дети их и Симеон остались бы в живых, а чума унесла всех мужей тверского дома? Возможно, что оба сии княжества уже теперь слились бы под единой властью, и Русь, Русская земля, и язык русский усилились бы во много раз!

– Но тогда, - возразил Фёдор, - и Ольгерд мог бы, поворотись судьба, стати великим князем всея Руси?

– Да! Ежели бы принял крещение, и ежели с крещением Русь стала бы ему родиной! Да, тогда он мог бы, ежели похотел, стать русским и православным князем. Пусть и не сам ещё, но хоть в детях, внуках, в правнуках своих! Но сиё - невозможно, отмолвишь ты, и я реку: да, сиё - невозможно! И вот почему я ратовал в Царьграде, устрояя митрополич престол во Владимире, вот почему я борюсь с Романом, коего вы, тверяне, поддерживаете, вот почему ныне еду с пастырским наставлением в Киев!

Сергий так взглянул на митрополита, что Алексий, почувствовав его взгляд, повернул лицо и прихмурил брови:

– Ехать надобно!

Он встряхнул головой и снова повернулся к Фёдору:

– И наша задача в этом бытии, в этом потоке времён и лет, - воспитывать свой язык, умеряя животное, похотное в человецех, и князей своих поставлять в истинах веры Христовой, в Любви и Дружестве, паче всего в Любви к земле языка своего, навычаям и преданьям народа! Как бы ни стало тяжко, даже и до невозможности, вынести ношу сию! И потому я, русский митрополит, волей своей, и умом, и сердцем, и именем Учителя нашего прошу тебя, и заклинаю, и настаиваю владычной волей: да останешься и впредь на престоле своём!

Алексий примолк, слегка понурив плечи, взглянул и сказал, указывая на Сергия:

– А княжеские которы, сколь бы ни гибельны казались они... Вот он в обители своей содеявает премного важнейшее всех княжеских усобиц в совокупном их множестве! Ибо жизнь Духа есть истинная жизнь, и от неё гибнет или же восстаёт всё иное, сущее окрест. И печалуюсь, - тут уже Алексий повернул лицо к троицкому игумену, решив, что настал час и ему сказать слово ободрения или укоризны, - и скорблю, будучи извещён о нестроениях в обители Святой Троицы!

Сергий улыбнулся в ответ. Помедлил.

– Владыка Алексию!
– сказал Сергий.
– Скажи, сколь времени надобно, дабы выстроить город, в пожаре выгоревший дотла? Ежели судить по Москве и градам иным, - единой осенью возможно восстановить всё порушенное! А населить град созванным отовсюду народом? Единым летом возможно и сиё совершить! И сколь надобно сил, времени и терпения, дабы воспитать, создать, вырастить единого смыслённого мужа? Побороть в нём похоть и гнев, злобу и трусость, леность и стяжание? Воспитать сдержанность, храбрость без ярости, честность и доброту? Научить его ежечасно обарывать собственную плоть и похоти плоти? Уйдут на то многие годы и труды! Но без многих подобных мужей не станет прочен ни град, ни волость, ни княжество! Без сего ни что иное не станет прочным, ибо, - тут Сергий осветлел лицом, - без духовного воспитания людей всё прочее - суета сует!

Сергий замолк, и епископ Фёдор поник головой и, воздохнув, подтвердил:

– Да, без сего непрочно всё иное!

И Алексий, поняв упрёк Сергия, тоже склонил голову, повторив:

– Без сего непрочно!

И лишь Стефан смолчал, склонив голову и охмурев взглядом.

Когда выходили из покоя, Алексий придержал Сергия за рукав и с глазу на глаз спросил:

– Сыне! Не молчи о труднотах своих! Где не возможет игумен, там возможет, порой, митрополит, могущий приказать, заставить, усовестить!

– Отче!
– отозвался Сергий со вздохом, покачав головой.
– Я уже всё сказал тебе! Долог и притужен путь Покаяния! Но не можно тут свыше велеть ничему. Росток не станешь тянуть из земли, дабы скорее вырос, так и мужа, не созревшего умом, или неготового душой, кто повелением своим возможет содеять духовным и смыслённым? Об едином скорблю, владыка! Не в пору, мнится мне, уезжаешь ты в Киев! Именно теперь надобен ты Русской земле!

Алексий вздрогнул и посмотрел в глаза Сергию. Потом обнял и трижды поцеловал.

О Стефане и о делах обители иного разговора между ними в этот раз не было.

Сергий, через одну ночь вернувшись к себе, лишь отдал распоряжения новоназначенным келарю и эконому, повестив, что отлучается на несколько дней. Никому ничего не сказав больше, он вышел на лыжах из ворот обители и растворился в рождественском снегу.

Его путь лежал в Нижний Новгород к игумену Дионисию, чтобы понудить того послать гонца в Печёрскую лавру, известив тамошнюю братию, что митрополиту угрожает беда. Алексия следовало спасать теперь, ещё до того, как он доберётся до Киева. И по взору, по сжатым губам радонежского игумена было ясно, что Дионисий, выученик Печёрской лавры, послушает его.

Глава 9

Ольгерд, не решившись убить Алексия, поручил расправу с митрополитом совершить киевскому князю Фёдору.

Князь Фёдор был глуп и труслив, что Алексия и спасло. Он затянул дело, вступил в переговоры с Алексием, не сумел взять его на переправе, долго не решался потом, уже в Киеве, схватить митрополита и кинуть в поруб. Алексия утесняли, отнимая и тайно убивая слуг и спутников владыки, пока по повторному приказу Ольгерда Алексий не был посажен в земляную тюрьму. Гонец, едущий с приказом убить его, опоздал на час. Дружине верных московитов удалось освободить Алексия и умчать его, едва живого, много раз отбиваясь от литовской погони. Но кмети знали, что везут надежду страны, и потому кидались в сабельные сшибки столь отчаянно, что литвины откатывали, теряя людей. Уйти от погони удалось только в русских пределах.

Пока владыка сидел в порубе, ожидая смерти, на Москве всё пошло вкривь и вкось, и, казалось, почти погибло.

Ольгерд захватил Ржеву и уже стоял под Можаем. В Орде, после очередного переворота, ярлык на великое княжение получил суздальский князь, а в довершение всех бед, умер Иван Иваныч Красный, оставив на престоле девятилетнего Дмитрия. Даже в пустыни Сергия в отсутствие владыки Алексия началась непорядня.

До Троицкой обители вести издалека доходили скупо. Здесь были свои заботы, печали и радости, и всего с устроением общего жития умножилось втрое.

Сергий знал, что владыка Алексий - в Киеве, чувствовал, что он там задержан, и посему посылал с грамотой к Дионисию, а в храме установил вседневную молитву о сохранении митрополита от напастей. Сергий дозволял Стефану вершить то или иное по делам обители, в Переяславль с труднотами посылал всегда его и видел усиливающееся день ото дня отчуждение от себя старшего брата, которого он теперь иногда ощущал уже и молодшим себя и жалел, но не мог ничем помочь борению Духа Стефана с демоном гордыни.