Свидетельство
Шрифт:
— Черт побери! — взвыл Шиманди. — Нас окружили.
И как только фигура в белом скрылась в подъезде, он перемахнул через бруствер и помчался по улице Прохаски. Кумич, тяжело дыша, бросился за ним. По ним не стреляли. На улице было совсем тихо.
— Погоди, не беги так шибко! — задыхаясь, взывал Кумич, а в голове у него, будто в сломанной музыкальной шкатулке, все время с тех пор, как они бросились через площадь, ворочалась, стучала, трещала одна только мысль: «Неужто и штаны тоже…» Ему казалось, он уже слышит издевательские слова жены: «Другие люди каких шуб, платьев, брильянтов, фарфора домой понатаскали!.. А ты последние штаны…» И Кумич кричал вслед убегающему начальнику:
— Не беги так шибко, Яни-и-и!
Шиманди обернулся: верный его адъютант тащился следом, как-то странно, по-утиному растопырив ноги.
— Что с тобой?
— Не знаю. Давеча, когда, помнишь, живот у меня…
— Да ты попросту в штаны наделал, скотина! Жми быстрее, а то пришьют тебя здесь!
Они бежали из последних сил, то и дело запинаясь и падая на скользком снегу. Свернули за угол. Здесь тоже не было ни души. Еще совсем недавно оглушающий шум боя казался теперь очень далеким. Беглецы, озираясь по сторонам, отдышались немного, затем снова бегом пустились вниз до улицы Серба, завернули в нее и наконец выскочили на Молнарскую. Они были дома!..
Только здесь Шиманди заметил, что верного Кумича больше нет с ним рядом.
Дом нилашистов был пуст и темен, как, впрочем, и вся Молнарская улица. Оказавшийся без отделения отделенный командир собрал остаток сил и, прижимаясь к стенам домов, побежал к реке, к мосту.
Не видя в тускло-багровой мгле установленных перед мостом заграждений, он то и дело натыкался на колючую проволоку, натянутую между противотанковыми «ежами», на бетонные противотанковые надолбы, вбитые в землю рельсы… Он изранил руки, в клочья изодрал одежду, но преодолеть препятствия так и не смог.
В конце концов он взял левее, рассчитывая по ступенькам, высеченным вдоль склона Крепостного холма, выбраться наверх, туда, где маячил обезглавленный войной мраморный памятник бывшему министру культов. И снова на пути Шиманди встали проволочные заграждения. Но в этом, видно, и состояло его счастье, потому что, пока он мучился, пытаясь высвободить шинель из проволочных зарослей, могучий воздушный шквал с ужасающей силой потряс его и швырнул на колени. Одновременно вдоль всего моста полоснуло яростное желтоглазое пламя, и от его сияния вокруг стало вдруг светло, как днем, а плывшие по Дунаю льдины сверкнули золотом. И тут же раздался сокрушительный взрыв. Воды Дуная испуганно расступились, словно спасаясь от удара, и далеко, далеко от места катастрофы выплеснулись на берега, метнув на набережную огромные, как корабли, льдины.
Трудно сказать, как долго Янош Шиманди оставался на берегу. Опамятовался он, лишь почувствовав, как застыли на холоде щиколотки и колени.
Что делать дальше? Шиманди, прихрамывая, спустился по бывшим цветочным клумбам на площадь, далеко стороной минуя предмостные укрепления. Что делать?.. У входа в кабачок «Матяш» на тротуаре, разметав руки в стороны, лежал военный. Венгр, старший лейтенант…
С трудом Шиманди перевернул на спину тело убитого офицера. Спеша и потея от страха, кое-где нетерпеливо разрывая швы, он стащил с окоченевшего мертвеца шинель и напялил на себя. На счастье, он был почти одинакового сложения с убитым. Хоть под шинелью скрыть ненавистный всем черный мундир и зеленую рубашку венгерского фашиста… На голову Шиманди натянул «трофейную» пилотку и поспешил было прочь, как вдруг новая мысль вернула его к убитому. Обыскав офицера, Шиманди нашел в грудном кармане мундира бумажник с документами, сунул его к себе в карман, а свой вместе с украшенным венгерской свастикой кольцом и галстуком спустил в щель канализационной решетки подле тротуара.
Прислушался. На улице Лайоша Кошута еще стрекотали отдельные автоматные очереди, слышался топот бегущих ног. Постреливали и в Бельвароше. Но он все же решился пойти на улицу Ваци. Наугад вошел в первое же открытое парадное, поднялся по лестнице. Дом, насколько удалось разглядеть в багряном сумраке, почти не пострадал; не было только окон. Увидев настежь распахнутые двери одной из квартир, Шиманди вошел и осторожно стал обшаривать стены передней. В это мгновение рядом послышался слабый шум, и он испуганно замер. Прошло не более полминуты, но они показались ему бесконечными, эти тридцать секунд. Шум повторился — и успокоил его: то были легкие шаги женских ног.
— Есть здесь кто-нибудь? — спросил он.
— Да, пожалуйста, — отозвался испуганный голос.
Рука Шиманди наткнулась на дверь, нащупала ручку. Вероятно, голос шел оттуда, из комнаты. Он коротко щелкнул карманным фонариком и на секунду увидел молодую женщину, которая укладывала в чемодан платья, кофточки.
— Сударыня! — С мольбой торопливо зашептал Шиманди. — Не могли бы вы дать мне что-нибудь… переодеться… в гражданское. Все равно во что, в любое старье… Я венгерский армейский офицер, и я не хочу угодить в плен. Я здешний, пештский. У меня жена, дети. Умоляю вас — помогите! Довольно с меня всего этого, я не хочу в плен! Ведь это, кто знает, на сколько лет еще!
Женщина, взяв его за руку, провела в соседнюю комнату. Рука ее дрожала от только что пережитого испуга, но шаги были быстрые, уверенные. Она распахнула платяной шкаф и, пока Шиманди переодевался в темноте, успела рассказать ему, что и ее муж артиллерийский офицер, лейтенант. Угнали куда-то на запад, и вот уже дна месяца ни слуху ни духу.
— Вы, случайно, не знали моего мужа? — И она назвала фамилию и место, где служил ее муж. — Вы сами-то в каких войсках служили?
Шиманди растерялся и не знал, что ответить. Женщина повторила свой вопрос и, не получив ответа, заподозрила недоброе. Фонарика у нее не было, и она щелкнула зажигалкой. Язычок пламени осветил кучу сброшенной Шиманди одежды — черный мундир, зеленую рубашку.
— Вы… вы — не армейский офицер! — запинаясь, воскликнула женщина. — Вы нилашист…
В ее голосе, в ее глазах были все те же смешанные со страхом отвращение и ненависть, которые он уже видел на лицах тех, в убежище.
И Шиманди, схватив лежавший на полу автомат, выстрелил в женщину…
Он бежал вниз по лестнице, подбадривая себя злорадной мыслью: пусть все думают, что это русские ее… В руке у него был узелок, в узелке — его форма и кое-какие безделушки, подвернувшиеся под руку. Спустившись вниз, старательно испачкал свою новую одежду о грязную стену, измазал в копоти лицо и руки, а затем, сжавшись, почти оцепенев, ждал, когда же придет конец этой леденящей, страшной ночи… С первыми же лучами рассвета он вышел на улицу.
По Бельварошу сновали русские солдаты в белых маскхалатах: выкатывали на огневую позицию орудия вдоль набережной Дуная, нацеливали на Буду дула минометов. Другие, с собаками на поводке, обходили улицу за улицей, выискивая мины. Сквозь завалы на узеньких мостовых с трудом протискивались, а больше стояли у создававшихся пробок грузовики и подводы с припасами. Разумеется, никому и дела не было до чумазого, согнувшегося в три погибели штатского, тащившего на спине узел — вероятно, со своим немудрящим, уцелевшим после бомбежки скарбом. Да и путь его был не дальний. Не дальний?.. Как далеко была улица Лоняи, где он жил всего несколько дней назад! Шиманди, еще стоя в подъезде, перелистал документы обобранного им убитого офицера: Дежё Шимор, старший лейтенант… Все бы хорошо, да вот волосы в документах названы русыми… И Шиманди стал припоминать, перенес ли он домой из мастерской вместе с другими парикмахерскими принадлежностями и краситель для волос.
«Пожалуй, надо отпустить усы», — думал он.
А Магда в эти дни ходила за водой еще раньше, чем всегда. Еще и не начинало зоревать, свету на улице — только что от снега, а она уже за ведра и тихонько, стараясь не греметь, выходила на улицу. Забота о воде теперь целиком легла на плечи Магды. Помимо своих двух ведер воды, Магда ежедневно приносила два ведра и еду в квартиру на Туннельной улице. За утро ей приходилось иногда обернуться туда-сюда раза по три.
Последним заходом Магда приносила два ведра воды в соседний дом, Кларе Сэреми.