Чтение онлайн

Началось это еще на прошлой неделе, когда Ласло и Мартон в первый раз неожиданно исчезли из дому. Как-то утром артистка окликнула Магду, стоя под аркой парадного входа.

— Зайдите ко мне на минутку, милочка! Видите ли, я не могу ходить за водой. Признаюсь чистосердечно: боюсь. Нервы мои совершенно сдали… Да и отяжелеть я боюсь, если начну сама воду носить. Ведь я танцовщица, мне нужно за собой следить… Но я, знаете ли… я люблю в воде поплескаться… будто утка. Разумеется, я попросила бы вас… не даром…

Магда была достаточно наслышана о любовных похождениях актрисы, поэтому, вспыхнув до корней волос, задумалась только над тем, как бы порезче, погрубее ответить на ее наглое предложение. Она, видите ли, «любит поплескаться в воде». Бессовестная! Однако уже в следующую минуту Магда взяла себя в руки, вспомнив, что она — всего-навсего служанка здесь. А эта немецкая шлюха — барыня! Поэтому ответить пришлось уклончиво: не знаю, мол, смогу ли, но там видно будет, нас ведь и самих много, много воды носить приходится…

На третий день возвратились дядя Мартон и Дюри, усталые до смерти, голодные, грязные, а к вечеру объявился и Ласло.

— А мы уж не знали, что и думать, — увидев его, обрадованно воскликнула Магда. — Боялись, не стряслась бы какая беда…

— Стрястись-то стряслась, — рассмеялся Ласло, — но только страшна эта беда для вас, Магда! Я чертовски голоден.

Пока поспел суп, он отправился в ванную отмывать с себя снежной кашицей грязь. Дядя Мартон и Дюри последовали его примеру. Мытье их, превратившееся в жаркую, взволнованную дискуссию, затянулось на целый час… Горячий суп и пирожки с отваренным для бульона мясом пришлись всем по вкусу — впрочем, иначе как в отваренном виде и невозможно было бы есть мясо этих старых, тощих, жилистых обозных кляч. Ласло, хотя у него два дня подряд во рту не было ни маковой росинки, быстро наелся досыта и никак не мог понять, почему те, кто оставался дома, едят больше него, а встав от стола, жалуются на голод. Понял он это несколькими днями позже.

В доме не было муки. Ведь мужчинам в их таинственное путешествие отдали последние остатки хлеба. Уцелевшую сухую горбушку резали теперь на тоненькие, как облатки, ломтики и раздавали по двадцать граммов на человека в день. Все заливали желудки жиденьким, без единого глазка жира, супом с жилистым конским мясом и фасолью, а через полчаса готовы были пальцы кусать от голода. (Говорят, в старину китайские императоры применяли такой способ казни: в течение трех-четырех недель осужденных кормили одной лишь жареной гусятиной. К концу четвертой недели все несчастные сходили с ума и умирали в страшных муках от голода. А ведь в гусином мясе был еще и жир.)

— Хлеба сейчас бы с маслицем! — вздыхал кто-нибудь, и начиналась игра — мучительная и вместе с тем такая волнующая: все наперебой вспоминали и описывали свои любимые кушанья.

— Хлеб с маслом свежий хорош… Нужно потолще намазать, затем поперчить и сверху лук ломтиками положить…

Дюри отмахивался.

— Вот я знаю одно блюдо! — мечтательно говорил он. — В Италии довелось отведать… Берут обычное мелко нарезанное тесто, смешивают его с чем-нибудь мясным, с ветчиной например, отваривают, а потом все это завертывают в сладкое сдобное тесто и запекают. Ох, и вкусно же… Сладкое тесто на масле, пропитанное соленым жирным соком, вперемежку с хорошо отваренной лапшой!!

Детишки, собравшись вокруг взрослых, глядели на них немигающими, блестящими глазенками. Да что там — серьезный, скупой на слова дядя Мартон и тот не мог удержаться от реплики:

— Не знаете вы, что по-настоящему вкусно! Тархоня с картошкой! Вроде бы картошка и есть картошка — но с тархоней… [41] Вот это я понимаю — объедение! Кажется, целый артельный котел один бы съел…

Вмешался профессор и рассказал, как готовят настоящую нугу, а его жена по ходу дела уточняла рецепт приготовления.

Но тут Ласло сказал только: «Блинчики», — и выиграл игру.

Весь остальной вечер говорили только о блинах: слоеных, со сметаной, с начинкой из цыплячьего рагу, с творогом, орехами, вареньем, о блинчиках, облитых шоколадом, толстых и жирных, тонких и немножко подгорелых, о блинах, в которые подмешано немного картошки, о том, нужно ли бить в творог яичный желток, класть изюм… и как лучше их есть — прямо со сковородки или немножко потомить в сметане…

И Магда решила: чего бы это ни стоило, но она испечет блины. На другой день, в послеобеденную артиллерийскую паузу, она отправилась к Кларе Сэреми и сказала:

— Сейчас я могла бы приносить вам воды… по два ведра в день.

Танцовщица очень обрадовалась.

— Очень хорошо, милочка! Очень хорошо. Вы же видите, как я мучаюсь. Снег топлю и всякое такое.

— Не сердитесь, но я хотела бы знать, чем барыня может мне заплатить за это?

— Н-да, — протянула актриса, подумав про себя, что не пошла бы за водой ни за какие сокровища. — Ну, я не поскуплюсь, милочка! За каждое ведро вы получите от меня пол… нет, постойте, четверть кило муки… Высшего сорта муки и двадцать граммов смальца. Согласны?

— Согласна, спасибо. Только, если можно, я хотела бы не по частям получать, а забрать все сразу.

— Сразу? Хорошо, — согласилась актриса, — но только, разумеется, расчет в конце…

Она подумала, что может жестоко просчитаться, выдав плату, скажем, за неделю вперед, а Магду уже на второй день прихлопнет где-нибудь миной…

Каждое утро звонкие ведра отправлялись по воду. В рассветный час, когда часовым переставали мерещиться всякие страхи и в их руках умолкали автоматы, когда стихало бормотание неповоротливых «юнкерсов», прилетавших с боеприпасами, а мины еще не начинали свое нытье, на улицах позвякивали только ведра, да хрустел снежок под ногами крадущихся женщин, да надрывно, словно плача, ржали голодные кони.

Бледные, исхудалые женщины, закутанные в тряпье, утратившие и красоту, и всякие признаки возраста, торопливо крались вдоль стен с пустыми ведрами, а затем шли назад, тяжело дыша, останавливаясь передохнуть под наиболее надежными воротами и почти бегом минуя пустыри, где обвалившиеся стены уже несуществующих домов не давали укрытия. Только бы успеть домой до бомбежки!

Но Магда, изголодавшаяся, измученная работой и, тревогой, ходила по страшным улицам не только за водой. Она носила на Туннельную суп, приготовленный на первом же огне, носила тайные свертки со взрывчаткой, а домой, завернув в бумагу или тряпье, несла найденные на мостовой, в воронках, среди развалин ручные гранаты… Когда Магда впервые взяла в руки гранату, ее сковал страх: она столько наслышалась о гранатах и бомбах с замедленными взрывателями! Но понемногу она привыкла и больше думала о том, что нужно спешить, не то начнет светать. И, думая об этом, забывала бояться того, что было у нее в свертке. Часто нести приходилось всего лишь одну записку: туда или обратно. А то и просто сообщение на словах. Всю дорогу она повторяла эти слова, но об их смысле могла лишь смутно догадываться. И, сверх всего того, носила она воду. Воду для тринадцати человек, трое из которых — дети, еще не понимающие, что воду нужно беречь. Воду, без которой нельзя готовить еду, которая нужна, чтобы пить, умываться, стирать. Снег на дворе уже давно обратился в обледеневшую грязь и не годился даже для стирки…

Последние, самые трудные, два ведра, сто раз оплаченные жизненным риском — потому что к этому времени уже начинали гудеть и выть мины, а самолеты выходили на свою ежедневную, сводящую с ума охоту, — она относила Кларе Сэреми. Уже шестой день подряд. На шестой день, поставив ведра на пол прихожей и вытерев красные от ветра, мокрые от воды руки, она смущенно попросила рассчитаться с ней за работу.

Четверть кило — это, конечно, немного. Но когда на шестой день за двенадцать ведер воды нужно отмерить сразу три килограмма муки — это уже что-то… За какую-то жалкую воду!.. Которая ей бесплатно досталась… и каждому человеку положена! И у этой коровы хватает совести сказать, что ей еще причитаются двести сорок граммов смальца?