Чтение онлайн

– Наши стены еще стоят, – заметил я.

– Верно, стены стоят. Только охранять их уже некому.

У подъезда Кащей обнял нас обоих, привлек к себе так, что лбы наши сошлись.

– Ну, наслаждайтесь там за меня, дети, – сказал он.

– Может быть, с нами поедете? – спросила Наташа.

– Нет-нет, я уже старый ехать. И потом очень хочется досмотреть всю эту комедию до конца. Ну, давайте, с Богом!

Он подтолкнул нас к выходу.

Была уже поздняя ночь, но было не холодно и в воздухе уже можно было уловить тревожный запах оттаивающей земли, сделавшей первый вдох-выдох после зимнего оцепенения. Не быт и не работа, на устройство которых особых надежд не было, а одна лишь природа с ее бесконечным чередованием времен года, умиранием и возрождением жизни, вселяла надежду на то, что очередной цикл бытия принесет радость.

Мы постояли на бульваре, глядя на россыпь портовых огней, черные силуэты судов, слушая доносившиеся звуки непрекращающейся портовой жизни: лязг и вздохи железнодорожных составов, удары опускавшихся на палубы контейнеров.

Миновав темные громады Воронцовского дворца и Колоннады, мы пересекли Тещин мост. Когда мы поднимались с бульвара, Наташа сказала:

– Знаешь, у меня возникло такое ощущение, словно мы бежим из этого города. Дождались, когда все уснули, и бежим.

– Только не говори, что испытываешь неловкость.

– Нет, я ни о чем не жалею. Но я думаю, что мы увезем отсюда ощущение не чего-то оставленного, а чего-то недоделанного, и оно будет всегда подзуживать.

– Недоделанного? Здесь просто нечего делать, о доделывании чего ты говоришь?

Я услышал свой голос со стороны, и он показался мне резким и раздраженным. Она не ответила. Я так устал от прогулки, что хотел только поскорей добраться до постели и лечь.

Мы молча дошли до дома. В парадной было как всегда темно. Только едва серела площадка между этажами. Наташа пошла впереди, я – за ней. Потом я увидел, как в мутном квадрате света появилась тень и кто-то сказал: “Наконец-то заявились!” Звук удара был глухим, но сам удар был настолько сильным, что Наташу отбросило на меня и мы оба упали. Я еще видел, как через нас кто-то перепрыгнул и, сбежав вниз по лестнице, выскочил на улицу. С коротким звенящим стуком упало на пол что-то металлическое и покатилось.

– Наташа!

Она лежала на мне, не шевелясь. Я выбрался из под нее. Кровь оглушительно била в виски. Я взял руками ее лицо, тут же ощутив, что одна ладонь стала мокрой и теплой. Схватив ее под руки, потащил наверх, усадил у двери. Мокрая рука не лезла в карман, наконец, вырвал ключ, открыл дверь, ввалился в коридор, втащил ее. Включил свет. Мне сначала показалось, что одного глаза у нее нет. Вся правая часть лица была одной кровавой раной. Я бросился в ванную и намочив полотенце, стал завязывать ее голову. Полотенце было коротким, и кровь так обильна текла из раны, что я никак не мог остановить ее. Я забарабанил в соседскую дверь: “Анна Николаевна!” Попытался звонить по телефону. Цифр было не разглядеть, мокрые пальцы выскальзывали из отверстий диска. Когда, наконец, услышал сонное “скорая”, в коридоре появилась разбуженная шумом Анна Николаевна. Ее крик заглушил голос в трубке. Я снова бросился в свою комнату. Сорвав с постели простыню, оторвал от нее длинный лоскут и, вернувшись к Наташе, стал перематывать голову. Анна Николаевна что-то кричала в трубку.

Все смешалось в жутком калейдоскопе: растущая на полу черная лужа, ведро с красной водой, неподвижное тело Наташи. “Она жива?” – спросил я Анну Николаевну. Она, прижимая к груди телефонную трубку, едва шевелит губами: “Как я могу знать, Митя?” Я прикладываю ухо к груди Наташи, но ничего не слышу, кроме пушечного пульса в собственных висках. Как много крови. “Наташа!” Мне кажется, что ее губы шевелятся. Если приложить к губам зеркальце, то по оставшемуся на нем следу можно установить, дышит ли человек. Где взять зеркальце? Входят люди в белых халатах. Один с чемоданчиком. Они отстраняют меня от тела на полу. Разматывают красные ленты. Появляется милиционер. За ним еще один.

– Ты, что ли, ее так?

Один санитар показывает железную трубу.

– Нашли возле входа. Наступил, думал, убьюсь.

– Ты это видел? – мент кивает на трубу.

Я киваю. Слышал, когда ее бросил выбегавший из парадной. Конечно, это был он. Кто еще? Кто еще мог ждать меня ночью, чтобы рассчитаться за все свои беды и обиды? Его голос невозможно спутать ни с каким другим.

– На Слободку?

– Не успеем. Давай на Пастера.

– Я с вами.

– Это как милиция скажет.

– Нет, ты с нами пойдешь.

– Я хочу с ней.

– Сперва с нами, потом с ней.

Двери скорой закрывают за ее носилками. Я сажусь в милицейский газик. Тот же участок. Те же люди. Мы сидим в небольшой комнате. Я на стуле перед человеком за столом.

– Мне надо в больницу.

– Успеешь, там теперь торопиться некуда.

– Что вы имеете в виду?

Кривая улыбка.

– Расскажешь как все было и пойдешь к ней.

– Что рассказывать?

– Как это произошло?

– Мы входили в парадное. На лестничной площадке нас ждали.

– Кто?

– Его зовут Женя.

– А что у него к тебе было?

– Мы работали в одном кооперативе. Потом его закрыли. Он считал, что из-за меня потерял заработок.

– Адрес знаешь?

– Знаю.

Я сижу в комнате один. Я устал, разбит, я не знаю, что с ней. Ей сейчас могу делать операцию. Трепанацию. Отпиливают сверкающей ножовкой верхнюю часть черепа, потом снимают как крышку с котелка. Виден мозг. Она может потерять глаз и будет ходить остаток жизни с черной повязкой или стекляшкой. Хорошо тому живется, у кого стеклянный глаз, он не бьется и не трется и сверкает как алмаз. Мимо ходят другие менты. У них хорошее рабочее настроение. Некоторые спрашивают у дежурного, кто я. Слышу: “Подруге раскроили череп”. – “Он?” – “Выясняем”. Жуткая усталость накатывает волнами. Под ее весом я погружаюсь в вязкий ил другой жизни, лишенной красок, звуков и ощущений той жизни, которой я жил совсем недавно. Я хотел бы лечь рядом с ней и, обняв ее, уснуть, пусть даже навсегда, но только рядом.

Женю привозят утром. Он совершенно пьян.

– Да я ее вообще не знал! Я мамой вам клянусь, я ее не знал. Я этого жидяру хотел. Вот этого, на стуле! Случайно у меня это получилось. Не хотел я ее.

На Пастера ее не оказывается. В отделении не было мест.

– Где она?

– На Слободке проверьте.

На Слободке сухая женщина в допотопных круглых очках, ведет суставчатым пальцем по странице с записями, потом спрашивают, кто я.

– Муж, – я произношу это слово впервые, говоря о себе.

Меня ведут длинным коридором. Мы поворачиваем на лестницу, спускаемся на этаж ниже, еще один коридор. На двери синяя табличка с полустертой бронзовой надписью “Морг”. Включается с болезненным зуденьем и нервными сполохами дневной свет. На столах накрытые простынями тела. Моя проводница подходит к одному и поднимает простынь.

У Наташи невероятно бледное лицо, наполовину закрытое пластырем и бинтами. Остро торчат ключицы, скулы, плечи. Опустив простыню, санитарка отходит в сторону.

– Что я должен теперь делать?

– Договаривайтесь о похоронах. Тело будет готово завтра.

Будь готов, всегда готов. Как они ее приготовят? На тихом огне. В кастрюле с белым солевым раствором. Соль хорошо впитывает кровь. Потом извлекут через нос мозг. Обмотают тело пропитанной благовониями тканью. Это ваш труп? Да мой. Ах, как хорошо пахнет!

Кащей обнимает меня, прижимает к тому же прокуренному пиджаку, к которому вчера только прижимал нас с ней.

– Митя, кроме водки ничего не поможет. Ебните бутылку и усните.