Свирепый
Шрифт:
У меня миллион вопросов, и боюсь, что у меня не будет возможности задать их Ванессе, если мы даже не можем находиться в одной комнате, не ссорясь. Время словно ускользает, и я не знаю, как за него ухватиться. Но знаю, что должен попытаться.
Я подъезжаю к зданию Хадсона. Хейван тянется к своему ремню безопасности.
— У меня к тебе предложение.
Ее рука замирает на пряжке, и она прищуривает глаза.
Боже мой, это как смотреть в зеркало.
— Один месяц в Нью-Йорке. Аренда бесплатно, все расходы оплачены, ты и твоя мама.
Она смотрит на меня с опаской.
— В чем подвох?
Вот здесь я могу ее потерять.
— Ты живешь со мной.
— Да, точно. — Она фыркает. — Мама никогда на это не согласится. Я уверена, что она тебя ненавидит.
Ванесса мне сейчас тоже не очень нравится.
— Предоставь убеждение мне.
Ее улыбка немного лукавая.
— Ты либо очень храбрый, либо очень глупый.
— Я не глупый.
Хейван высоко поднимает брови.
— Ты явно не знаешь мою маму.
Я ничего не отвечаю, потому что она права. Но также и не права. Однажды я уговорил вспыльчивую Ванессу Осборн быть со мной. Месяц в Нью-Йорке не должен быть слишком трудным.
Я подслащиваю сделку.
— У тебя будет своя комната, свои деньги...
— Машина?
— Водитель.
Она хмурится.
— Типа, шофер?
— Да. На нью-йоркских улицах трудно ориентироваться. Мне будет спокойнее, если ты будешь с кем-то, кто их знает.
— Мне нужен новый телефон.
— Договорились.
Она прищуривается на меня.
— И одежда.
— Все, что захочешь.
— Договорились. — Она протягивает руку вперед.
Не решаюсь пожать ее, думая, что это будет первый раз, когда я прикоснусь к собственной плоти и крови. Каким-то глупым образом прикосновение к ней сделает все это более реальным.
Я глубоко вдыхаю, а затем беру ее хрупкую руку в свою.
— Договорились. Я поговорю с твоей мамой сегодня вечером. Если она согласится, ты переедешь ко мне завтра.
Хейван убирает руку, и я отпускаю ее, задаваясь вопросом, держала бы она меня за руку, когда была маленькой девочкой. Гуляли бы мы с ней по дорожкам Центрального парка, держась за руки, пока она показывала бы на птиц? Я стал бы отцом в девятнадцать лет. Тогда я напивался в женских клубах и блевал в переулках. Каким бы я был отцом? Не из тех, кого кто-то заслуживает.
— Подожди, где ты живешь?
Я показываю на свой дом, который находится не более чем в нескольких кварталах к северу.
— В серебристой высотке. На самом верху.
Она наклоняется вперед, чтобы посмотреть в лобовое стекло.
— На самом верху? На каком из них?
— На всех.
Ее глаза расширяются, а губы растягивает медленная ухмылка.
— Пентхаус?
От возбуждения в ее глазах и счастья на лице у меня внутри творится всякое странное дерьмо. Она... счастлива. И что-то, что я сказал, заставило ее почувствовать это. Кажущаяся тривиальной вещь, которая ощущается как все.
— Да.
— Мило! — Хейван открывает дверь машины и выпрыгивает. — Удачи, чтобы убедить маму. — Ее истерический смех обрывается, когда та захлопывает дверь.
— Спасибо, малышка. Мне это понадобится. — Я смотрю, как Хейван вбегает в здание, как швейцар встречает ее дружелюбной улыбкой, которую она тут же возвращает ему, и завидую, что он разделяет ее радость.
Ванесса
— Двойной мартини с водкой, три оливки.
— Дерьмовый день, да? — говорит Тэг по телефону.
Как только приехала в отель, я позвонила ему и отправилась в бар отеля, вместо того чтобы подняться в свой номер и переваривать последние пару часов наблюдений за Хейван с этой новой семьей. Семьей, которая приняла ее как родную без теста на отцовство. Да он им и не нужен. Эти глаза, улыбка и характер — она Норт до мозга костей. И все это время Хейс оставался на заднем плане, знакомясь со своей дочерью на расстоянии. В какой-то момент я рискнула бросить взгляд в его сторону и чуть не сломалась от восхищения в его глазах, когда он наблюдал за тем, как Хейван задает миллион вопросов. Я чувствовала себя так, словно подсматривала за личным моментом, когда он ловил каждое ее слово. После этого я больше не смотрела на него. Не могла вынести чувства вины за то, что разлучила их. И когда смотрела на него, то испытывала жгучий гнев от того, что он мог смотреть на нее с такими чувствами, когда она ему изначально была не нужна.
К тому времени как мы уехали, я была эмоционально изранена, как будто провела тридцать раундов, играя в боксерскую грушу со своим сердцем.
Именно чувство вины дало о себе знать, когда Хадсон предложил Хейсу отвезти ее домой.
— Сегодня было... — Я выдыхаю, как будто весь день задерживала дыхание. — Очень много всего.
— У тебя измученный голос.
— Эмоционально.
— Мне жаль. Как поживает наша девочка?
— Спасибо, — говорю бармену и беру свой напиток. Большую его часть я выпиваю одним глотком. — Не знаю. Она выглядит хорошо, но со мной почти не разговаривает. Не знаю, сколько в этом показухи, а сколько реальности. Я беспокоюсь за нее.
— Она ближе к тому, чтобы захотеть вернуться домой?
— Думаю, ей нравится иметь семью.
— У нее всегда была семья в Маниту-Спрингс, — говорит Тэг.
— Ты понимаешь, о чем я. — Кровная семья.
Я хочу этого для Хейван.
Когда я узнала, что беременна, мой отец баллотировался в сенаторы и отстаивал консервативные семейные ценности. Родители беспокоились, что моя беременность повредит папиной кампании. Будучи строгими сторонниками принципа «за жизнь», единственным очевидным вариантом было отправить меня подальше на девять месяцев, где я бы родила ребенка и отдала его на усыновление. Они бы рассказывали всему миру, что я занимаюсь миссионерской работой в какой-нибудь стране третьего мира, где нет электричества, и я смогу вернуться без ребенка и сохранить их предвыборную кампанию без единого пятнышка.
Я согласилась. Пока не почувствовала, как Хейван впервые толкнулась.
Я поняла, что никогда не смогу отпустить ее. Поэтому переехала из учреждения в Денвере, куда меня отправили родители, в Маниту-Спрингс.
Люди в Маниту-Спрингс стали для меня единственной семьей. И хотя я благодарна им за это, мне всегда хотелось большего для Хейван.
Я потеряла Хейса и свою семью в течение нескольких месяцев, и хотя это было больно, я превратила эту боль в огонь, который придал мне решимости построить жизнь для Хейван и для себя.
— Хватит о моей драме. Что происходит дома?
Тэг вводит меня в курс всех последних сплетен маленького городка. Я отвечаю в нужных местах, но мои мысли витают в прошлом, наблюдая за реакцией Хейван и семьи Норт на нее. В их глазах светились гордость, благоговение и юмор по поводу того, насколько она похожа на Хейса.
Когда Хейван впервые улыбнулась, я чуть не упала в обморок от того, как сильно она была похожа на Хейса. Ей было всего несколько недель от роду, а крошечный комочек розовой кожи и темных волос был способен одним взглядом сокрушить мое сердце. В тот день я разрыдалась. Потом ожесточилась и поклялась никогда больше не плакать из-за Хейса Норта.