Чтение онлайн

Олимпийские игры показали, как далеко продвинулся Китай по пути модернизации, — но не в направлении либеральной демократии. Государство по–прежнему определяет, сколько детей могут иметь граждане. Оно по–прежнему ограничивает в перемещении городскую и сельскую бедноту. С другой стороны, государство в основном ушло из повседневной жизни людей, обеспечив китайцам беспрецедентную свободу потребления, а также профессионального роста и саморазвития. Расширение сферы личной свободы сочеталось с усложняющимся государственным контролем над общественной сферой. В 8о–х годах многие китайские интеллектуалы поддерживали многопартийные выборы. После событий на площади Тяньаньмэнь взгляды на политическую реформу изменились. В то время как некоторые известные интеллектуалы по–прежнему верят в постепенное принятие страной демократии, другие утверждают, что для Китая лучше вообще отказаться от выборов и направить усилия на то, чтобы сделать правовым и ответственным однопартийное государство. Партия — это прежде всего всесторонность. В последнее время, чтобы учитывать общественное мнение, она начала обращать внимание на результаты социологических опросов, фокус–групп, на интернет и другие виды обратной связи. Возникла модель «совещательного авторитаризма», которая в данный момент, кажется, укрепляет легитимность однопартийной системы и снижает стремление масс к тому, что они считают демократией западного образца.

Какой из «филиалов» Большого Китая ближе к тому опыту, который мы полагаем демократическим? Гонконг — это, возможно, уже не такое оживленное место, как прежде. Возможно, он больше не не в силах конкурировать с экономической мощью Шанхая и Шэньчжэня. В некоторых аспектах китайцы хранят верность принципу «одна страна, две системы», сформулированному в 1997 году, когда они выпроводили из Гонконга британцев. Хотя пресса сама и подрезала себе крылья, здешние газеты и телевидение по–прежнему более пытливы, чем СМИ материкового Китая. Тон задает всегда полная жизни газета «Эппл дейли». Ее владелец, предприниматель Джимми Лай, противостоял уговорам (и угрозам) сделать свой таблоид менее требовательным (однажды даже случился официально поддержанный властями бойкот со стороны рекламодателей). Обсуждение событий на площади Тяньаньмэнь не шло на пониженных тонах, да и о религии писали достаточно открыто. Удивительно наблюдать за шумно протестующими последователями секты Фалуньгун, запрещенной и преследуемой всего в нескольких милях отсюда, через залив. Совместная китайско–британская декларация (1984 г.) гарантировала сохранение «гонконгского образа жизни». Китайские власти считают поздние демократические реформы уходящего губернатора Криса Паттена противоречивыми, с чем Лондон согласен. Китайские ученые даже утверждают, что до начала 8о–х годов колониальная администрация Гонконга была менее расположена к представительной демократии, защите свободы выражения и свободы объединений, чем нынешние китайские власти.

Для активистов, журналистов, ученых и других политически активных жителей Гонконга опасность кроется не столько в законе, сколько в самоцензуре, в страхе перед неочевидными последствиями откровенных высказываний. Джозеф Чэн — один из членов сокращающегося научного сообщества Гонконга, которое готово открыто агитировать за продемократическое движение. «Я активист и останусь активистом, но оптимистом я быть не могу, — говорит Чэн, профессор политологии Городского университета Гонконга. — Даже здесь большинство думает, что очевидной альтернативы не существует. Люди боятся перемен, особенно в трудные времена. Они полагают, что если избавиться от партии, наступит хаос».

Страх перед хаосом (luan) глубоко коренится в умах правителей и растущего среднего класса. Власти тщательно выявляют потенциальные источники неприятностей. По мнению Чэна,

Политическая открытость в последние десять лет строго ограничена. Главный министр Администрации Гонконга не выбирается, а назначается. Парламент формируется обычными и «функциональными» избирательными округами, что обеспечивает деловому сообществу непропорционально сильное влияние на парламент. Как и в континентальном Китае, гонконгская деловая элита тесно сотрудничает с Коммунистической партией. Обе силы сходятся во мнении об опасном потенциале полнофункциональной демократии, всегда могущей стать катализатором нестабильности. Чэн пишет книгу о событиях на Тяньаньмэнь, принимает участие в митингах и других мероприятиях, организуемых Гонконгским альянсом в поддержку прав человека. Он отмечает, что ежегодное пикетирование в июне 2008 года было меньшим по численности и замалчивалось больше, чем раньше. Частично это можно объяснить землетрясением в Сычуани и энтузиазмом по поводу Олимпиады. Однако исследователи из Гонконгского университета (конкурента вуза, в котором преподает Чэн) отмечают слабый сдвиг в общественных настроениях. Их исследование показывает, что большинство жителей Гонконга по–прежнему верит в правоту студентов, протестовавших в 1989 году, и полагает, что жестокое подавление акций протеста было ошибкой. Однако доля респондентов, считающих, что положение с правами человека в Китае после 1989 года улучшилось, постоянно увеличивалась, теперь она составляет 85%. Около 77% ожидает, что положение улучшится со временем.

По словам Чэна, сейчас люди ведут себя осторожнее даже здесь, в более свободном Гонконге:

Ученые — лишь одна из групп, успешно кооптированных режимом. Я пересказываю Чэну свои беседы, которые вел в Китае о восстании 1989 года и о выборе, сделанном после него. По его мнению, эти решения — результат консенсуса. Люди смирились с политическим поражением, поскольку добились экономического успеха:

Чэн не предвидит серьезных сбоев в системе, которая «пока вполне удовлетворительно функционирует», и довольно высоко оценивает «совещательный» подход Коммунистической партии:

Я предполагаю, что это, очевидно, еще один вариант Пакта.

Все сводится, говорит Чэн, «к простому анализу прибылей и издержек». Издержки значительны, но и прибыль высока. Интересно, что случится, если она начнет падать?

Моя последняя остановка — Тайбэй, столица Тайваня (или Китайской Республики, или 23–й провинции КНР — как вам больше понравится). Я приехал сюда, в страну, которая с точки зрения Запада полностью выполнила программу «демократизации», чтобы взглянуть на Пакт с другой стороны телескопа.

С момента отмены военного положения, которое длилось 40 лет, прошло более десятилетия. Жители Тайваня пользуются политическими свободами, и весьма активно: единственное, что многие иностранцы знают о тайваньской политике, — это телекадры, на которых дерутся члены парламента. Для многих китайцев Тайвань — идеальная реклама опасностей демократии. Восемь лет правления Демократической прогрессивной партии (ДПП) только что подошли к концу. Гоминьдан, который долго был партией власти, снова оказался у руля, переопределив себя, по крайней мере, для предвыборных целей как силу, выступающую за демократию. Между тем за несколько дней до моего приезда прежний премьер–министр от ДПП Чэнь Шуйбянь был выведен полицейскими из своего дома в наручниках: политика обвинили в растрате. Его партия протестует, указывая, что это будет показательный процесс [21] , и утверждает, что судьи никогда не давили на гоминьдановских политиков, если кто-нибудь из них запускал руку в казну. В конце концов неслучайно прежнего лидера Тайваня Чан Кайши прозвали «Обналичь–мой–чек» (Cash My Cheque).

Я решил, что сначала следует засвидетельствовать свое почтение Самому. Когда я приехал к мемориалу Чан Кайши, мне сказали, что называется он теперь иначе. Правительство ДПП старалось демонтировать как можно больше памятников Чан Кайши. Со временем оно вынуждено было восстановить монумент человеку, который сражался с Мао в ходе Гражданской войны в Китае, проиграл и в 1949 году бежал на Тайвань, где 25 лет возглавлял правительство в изгнании. Национальный мемориал демократии (так его сейчас называют) расположен в роскошном парке, где находятся также Национальный театр и Национальный концертный зал, — копии вашингтонских Мемориала Линкольна и Национальной аллеи. Не приходится удивляться тому, что многое в современном Тайване смоделировано по американскому образцу: на протяжении многих лет США были спонсором и казначеем диктаторского режима. Имело значение только одно: Чан был против коммунистов.

Я поднимаюсь по 89 ступеням (Чан умер в возрасте 89 лет) и приближаюсь к гигантской фигуре сидящего улыбающегося человека с тростью. Ту же позу воспроизводят другие статуи Чана по всему острову. Расположенный внизу музей разочаровывает. Стены увешаны фотографиями, на которых Чан изображен с мировыми лидерами (по крайней мере с теми немногими, чьи страны признали Тайвань после удачной поездки Ричарда Никсона в 1972 году в материковый Китай в рамках «теннисной дипломатии» [22] ). К титулованным друзьям Чана относились генерал Сомоса из Никарагуа, Аугусто Пиночет из Чили и другие сомнительные типы. Музейные экспонаты–долгожители — два черных сияющих «Кадиллак Флитвуд», один из 50–х годов, другой из 70–х, трехтонные лимузины–монстры, из окон которых Чан обозревал свой остров.

Противоречивая история Тайваня вскрывает интригующие детали практики двойных стандартов времен холодной войны. Пока страна считалась прозападной, ее подход к демократии и ситуация с правами человека замалчивались. В значительной степени это относится и к Чану с его военным положением. Затем, как только правительство Тайваня действительно предоставило народу политические свободы, Запад бросил остров на произвол судьбы, сделав ставку на авторитарный материковый Китай.

Этот вопрос постоянно поднимает Деннис Энгбарт, американский журналист, давно живущий на Тайване. Он потратил значительную часть жизни, пытаясь убедить тех, кто готов его слушать, что тайваньская демократия является примером для подражания и что Западу не следует от нее отказываться. Однако к нему мало кто прислушивается. Энгбарт страстно защищает независимость Тайваня, которую, по его мнению (и мнению других людей, поддерживающих ДПП), ставят под угрозу, с одной стороны, развитие Китая, его деньги, а с другой — противоречивая политика Запада. Энгбарт напоминает мне, что в 1996 году, когда тайваньцы провели первые полностью демократические выборы, американцы еще делали вид, что им не все равно. Китайское правительство пыталось не допустить демократического эксперимента, организовав военные учения у самого побережья острова. Президент Клинтон отправил два авианосца, чтобы гарантировать безопасность выборов. Энгбарт утверждает, что немногим более чем за десятилетие Тайвань прошел большой путь, обогнав по части демократии Гонконг и став путеводной звездой для других стран. Какая еще страна может похвастаться многопартийными выборами, свободой слова, улучшающимся положением дел с правами человека, а также ВВП в 30 тысяч долларов на душу населения в год — и все это спустя такое короткое время после окончания диктатуры, просуществовавшей полвека? «Это редкий случай демократии, идущей снизу, хотя некоторые не понимают этого», — считает Энгбарт. По его словам, всеми своими успехами Тайвань обязан только себе. Чем больше Тайвань демократизируется, тем меньше, кажется, это кому-нибудь интересно. Особенно явно свою приверженность двойным стандартам выказала администрация Буша. При всем рвении неоконсерваторов к «распространению демократии», Белый дом рассматривал Тайвань — и в особенности последовательное до упрямства правительство, сформированное ДПП, — как препятствие к прогрессу в отношениях с Китаем. «Буша огорчали попытки Тайваня двигаться вперед по пути демократии», — говорит Энгбарт.