Чтение онлайн

Питер рассказывает, что цены на недвижимость упали в Шэньчжэне минимум на 40%. По его словам, спад на рынке был неизбежен. Цены были спекулятивными и искусственно поддерживались представителями местных властей, многие из которых сделали шальные деньги. Росту благосостояния способствовало несколько факторов: кредитование коммерческими банками, приватизация всего жилищного фонда и — сравнительно недавняя — частичная приватизация земли. Питер говорит, что центральное правительство какое-то время с беспокойством наблюдало за кавалерийскими повадками чиновников в таких регионах, как Гуандун, и пыталось — без особого эффекта — призвать местные власти к порядку: «Пекин осознавал проблемы задолго до руководства Шэньчжэня и Шанхая. Они хотели в гораздо большей степени контролировать цены на недвижимость, но политики оказались заодно с застройщиками». Цифры подтверждают наличие причин для беспокойства. Сообщается, что объем коррупции среди «красных баронов» в регионах оценивается примерно в 15% ВВП Китая. Примерно 90% из з тысяч богатейших бизнесменов Китая так или иначе связано с партийными боссами. Приведено в исполнение меньше половины приговоров Верховного суда по делам о коррупции.

На меня производит впечатление откровенность моих собеседников («Все знают о коррупции среди местных чиновников, но нет смысла предавать это огласке») и их знание окружающего мира. Они говорят о том, что происходит с продажами «Уолмарт» и «Теско», о кризисе в жилищных секторах экономики США и Европы и о влиянии этого краха на заводы в Шэньчжэне, которые были поставщиками строительных компаний. Мы говорим о процентных ставках и инфляции («Правительство оценивает уровень инфляции в 5%, но если вы оглядитесь, то поймете, что эти цифры взяты с потолка»). Здесь нет чувства, что вы находитесь в изоляции, — скорее наоборот. И тем не менее, вне зависимости от того, как сильно они критикуют политику Коммунистической партии, особенно ее местных подразделений, они не видят существенных причин менять политический статус–кво: «Можно ли дать право голоса почти 8оо миллионам малограмотных крестьян и ожидать после этого, что страна останется мирной и стабильной?» Я слышал подобное на протяжении всего путешествия.

Продолжая нашу экскурсию, Ланьцыэль показывает мне несколько замечательных современных зданий Шэньчжэня. Я никогда не видел ничего подобного местной ратуше — стеклянному сооружению с волнообразной крышей, занимающему целый квартал. В городских районах Баоань и Лунган на окраинах города таких чудес нет — только огромные бетонные склады и заводы, извергающие густой дым.

Все, что оставалось от сельского ландшафта, разрушено. Земля покрыта грязью, песком и низкорослым кустарником. У ряда холмов, окружающих эти индустриальные чудища, срезаны вершины, чтобы добыть песок, необходимый для рекультивации земель. В течение всего этого времени людям твердили одно и то же: Шэньчжэнь не должен останавливаться в своем развитии. Благосостояние или чистый воздух: в ходе модернизационного рывка всем объясняли, что нельзя иметь и то и другое и что правительство уже выбрало за вас. Сегодняшний экономический кризис имеет свои положительные стороны. По словам Ланьцыэль, небо сейчас гораздо чище, чем обычно, поскольку объем выпуска продукции снизился. Она рассказывает, что за несколько дней до нашей встречи увидела солнце впервые за несколько месяцев. Во что обходится Китаю бурный рост, очевидно уже давно. По оценкам Всемирного банка, за прошедшее десятилетие около 750 тысяч человек ежегодно умирали преждевременно из-за загрязнения окружающей среды. По этим же оценкам, затраты на здравоохранение, связанные с разрушением окружающей среды, составляют примерно 5% ВВП. В перечне 20 городов мира с наихудшим состоянием атмосферы, составленном Всемирным банком, 16 — китайские. Большинство людей, с которыми я разговаривал, руководствуются личным опытом, а не правительственными декларациями или зарубежной статистикой.

Мы останавливаемся на светофоре посреди этих индустриальных джунглей. На другой стороне дороги около десятка молодых работниц в одинаковых красных комбинезонах, вышедшие из чудовищного промышленного сооружения, пытаются добраться до автобусной остановки, перебегая опасное четырехполосное шоссе. Здесь находится эпицентр «чуда 'Уол–март'», революции низкорентабельного крупномасштабного производства, которая обеспечивает Китаю беспрецедентное обогащение, а Западу — невероятно низкие цены. На пике роста дешевого производства половина выпускаемых в мире джинсов, кондиционеров, мебели, текстиля и обуви делались именно здесь. Ключевым фактором явилось смягчение долго действовавшей системы прописки (hukou). Более 100 миллионов человек, официально считавшихся сельскими жителями, наводнили города. Только об одном Шэньчжэне сообщалось, что на пике роста в нем проживало 8 миллионов временных рабочих–мигрантов. В середине нынешнего десятилетия некоторые из них предприняли попытки самоорганизации и создания неофициальных профсоюзов — с тем чтобы протестовать по поводу условий жизни. Отчасти из-за волнений в провинциях, отчасти в ответ на беспокойство зарубежных потребителей по поводу «потогонных фабрик», в январе 2008 года вступило в силу новое трудовое законодательство, повысившее минимальный уровень заработной платы.

Затем наступили спад потребительского спроса на Западе и связанное с этим резкое сокращение экспортных поставок, от которых зависели Китай и особенно этот регион. Местные утверждают, что самые легкомысленные управляющие в Шэньчжэне — не здешние уроженцы, а приезжие из Гонконга или с Тайваня. Было отмечено несколько случаев, когда владельцы заводов внезапно увольняли весь персонал, а после сбегали. Без работы и без компенсации у рабочих не было другого выбора, кроме как вернуться в деревню. Согласно официальным данным, к началу 2009 года примерно

600 тысяч рабочих–мигрантов были вынуждены покинуть провинцию Гуандун. Китайская академия общественных наук оценивает уровень безработицы в городах примерно в 10% (это более чем вдвое превышает официальный показатель). Учитывая местную склонность к сокрытию проблем, можно полагать, что действительные данные гораздо выше.

Последние цифры, характеризующие «массовые инциденты» (официальный эвфемизм для обозначения протестов), таковы: 87 тысяч участников в год. За небольшими исключениями, протесты вызваны следующими факторами: потеря работы, коррупция или эксплуатация. Протесты не имеют явно выраженного политического характера. Власти нервничают и постоянно обращают внимание общественности на то, как обстояли дела на предыдущем витке. В середине 90–х годов, во время быстрой либерализации экономики, проведенной премьер–министром Чжу Жунцзи, с госпредприятий было уволено примерно 50 миллионов рабочих. Протесты были, но в конце концов все затихло.

Компартия транслирует обществу разнообразные сигналы. Информационная стратегия правительства последовательна, изобретательна и хитроумна. Складывается впечатление, что государственные центральные СМИ мало что делают для того, чтобы преуменьшить размах протестного движения. Мне объясняют, что здесь дело не в свободе слова, а в целесообразности. Общенациональные СМИ используют протесты как повод продемонстрировать вероломство местных руководителей, а также необходимость в центральном правительстве, которое осаживает коррумпированных местных чиновников. Однако здесь имеет место и дополнительное послание, напрямую относящееся к сути Пакта между Коммунистической партией и китайским средним классом. Если вы цените свой новый образ жизни, не поощряйте толпу. Ваше благополучие гарантируется только при наличии централизованного контроля, которому не следует бросать вызов, особенно во времена невзгод. Довольно долго ежегодный рост составлял в среднем более 9%. Обе стороны соглашения стали считать это естественным, поэтому неожиданный спад 2008–2009 годов заставил людей нервничать. Однако неуверенность в будущем может так же хорошо цементировать общество, как некогда — оптимизм.

Когда институт «Хужунь» (Hurun), выпускающий одноименный популярный журнал, начал в 1999 году регулярно публиковать список самых богатых людей Китая, для попадания на одно из верхних 50 мест нужны были 6 миллионов долларов. К 2007 году этот список включал 500 человек, и порогом вхождения оказалось состояние уже в 100 миллионов долларов. Еще более примечательным был впечатляющий рост числа миллиардеров: по данным «Хужунь», количество долларовых миллиардеров подскочило с 7 (в 2004 году) до 106. Ниже этого уровня проявился быстро растущий класс миллионеров. В 2008 году, на пике роста, в Китае насчитывалось 415 тысяч человек, обладавших активами стоимостью 1 миллион долларов. Таким образом, в Китае больше миллионеров в реальном исчислении, чем в любой другой стране. Поскольку степень имущественного неравенства в стране также одна из самых высоких в мире, социальные последствия таких диспропорций не прошли мимо внимания партийного руководства. Уже в 2005 году, в 11–м пятилетнем плане, как приоритет было указано «научное развитие», суть которого заключается в том, что качество роста так же важно, как его количественные показатели, и что необходимо преодолеть неравенство как внутри регионов, так и между ними. За призывом Цзян Цзэминя к построению «зажиточного общества» (xiaokang shehui) последовало стремление к «гармоничному обществу» (hexie shehui). Новое поколение китайских сверхбогачей оказалось гораздо менее публичным, чем его российские коллеги, и постаралось скрывать свой роскошный образ жизни от остального населения. Стяжательство было не менее явным, но для богатых в Китае действовали дополнительные условия: быть осторожными, не выставлять богатство напоказ и открыто вкладывать деньги в общественно значимые проекты.

Землетрясение в провинции Сычуань оказалось для них одним из таких испытаний. В течение недели после бедствия в мае 2008 года, по оценкам «Хужунь», богатейшие люди страны из списка топ–юо вместе пожертвовали 120 миллионов долларов. Как и в России, Сингапуре и многих других странах, в Китае те, кто сумел разбогатеть, знали, что нужно делать, чтобы быть на хорошем счету у властей. Невмешательством в публичную сферу они гарантировали безопасность собственным, приватным свободам.

Понять китайский вариант компромисса легче, чем любые другие. Впервые я посетил Китай в середине 8о–х годов. Тогда большинство аспектов жизни еще жестко контролировалось. Люди не особенно могли выбирать, где им жить, какую работу искать, а в некоторых случаях даже какую одежду носить или на ком жениться. Для средних классов (но не для остальных) это давно в прошлом.

Это не пустячные свободы: они относятся к повседневной жизни. Они имеют смысл и ценность, особенно если прежде их не было. Многие китайцы восприняли те распространенные символы роскоши, которые предоставила в их распоряжение глобализация: «Армани», «Мерседесы» и гольф. Шэньчжэнь находится на переднем крае азиатской страсти к спорту и не готов принять ничего, кроме лучшего. В городе по крайней мере дюжина эксклюзивных гольф–клубов, привлекающих в специальные уик–энды и по праздникам игроков со всей Азии. Самый большой в мире гольф–клуб «Мишэн–хиллс» — это не менее 12 полей, созданных самыми знаменитыми профессиональными игроками мира, 8 ресторанов, отель, частные резиденции и два плавательных бассейна.

Я мало интересуюсь спортом и потому только невесело усмехнулся, узнав, что местом моей последней встречи в этот день станет гольф–клуб «Нобл–мерчент». Ланьцыэль сказала мне, что ее зять–юрист пригласил нескольких друзей и деловых партнеров на ужин в мою честь. Нас провели в банкетный зал с видом на одну из лунок. По пути я взял на стойке регистрации рекламную брошюру: