Чтение онлайн

С начала 8о–х годов политики и интеллектуалы на Востоке и Западе (не только те, чья позиция явно напоминала неолиберальное кредо Тэтчер и Рейгана, но и огромное множество других) утверждали, что глобализация и обогащение могут оказывать только положительное воздействие на политику. Как только национальные экономики приходили к определенному уровню дохода на душу населения, растущий средний класс должен был становиться менее безропотным, меньше бояться власти. Он должен был требовать правовых и политических полномочий, что в свою очередь должно было обеспечить основу для демократии. Это не сработало.

Вместо этого элиты были подкуплены — с небывалой легкостью. Они согласились на условия Пакта. Те, кто недавно приобрел состояние, были наиболее подвержены соблазнам Пакта и политическому компромиссу, сопряженному с его заключением. Наиболее консервативными оказались те, чьи родители или деды были бедны, те, кто только что обменял семейный мотоцикл на семейный автомобиль либо совсем недавно сменил квартиру на дом, те, кто боялся, что заработанное ими в любой момент может исчезнуть. Тем, у кого были деньги (но хотелось больше), и тем, у кого их было много (но им никогда не хватало), нужны были только личные свободы. Они возмущались сингапурским правительством, которое указывало им, с кем спать. Им не нравилось китайское руководство, которое по–прежнему ограничивало поездки за границу. Они боялись бесконтрольного использования силы Кремлем. Им было нужно эффективное государство, придерживающееся принципа верховенства права. Им нужно было знать, что их деловые контракты не будут выброшены в корзину, если кто-либо, близкий к власти, их не одобрит. Их возмущало сознание того, что их деньги не в безопасности, что их дом могут отобрать просто потому, что так кому-то захотелось. Им нужны были современная инфраструктура и низкие налоги (или, по возможности, отмена налогов во имя поощрения «предпринимательства»). В некоторых странах, например в Великобритании, обеспечена возможность легального уклонения от налогов, поощряемого снисходительными властями, в других же, таких, как Италия, отказ от уплаты налогов как бы нелегален, но власти это игнорируют. По большому счету, это одно и то же явление.

Другие свободы рассматривались как дополнительные и необязательные. В каждой стране люди выбирают, какие из свобод они хотят сохранить, а от каких желают избавиться. Когда речь заходила о национальной безопасности, обеспеченные классы твердо стояли на том, что государству следует принять на себя столько полномочий, сколько возможно, чтобы подавить любые силы, могущие угрожать их образу жизни. Таким образом, кто-либо, считающийся экстремистом, иностранцем либо принадлежащий к меньшинству, то есть недостаточно респектабельный, должен испытать на себе всю тяжесть закона. Они не задумывались над тем, не усугубляют ли социальную напряженность установленные ими самими экономические правила.

Одним из последствий глобализации, унифицировавшей вкусы потребителей, стал нарастающий национальный и местный шовинизм. Отсутствие социальной солидарности породило новую атомарную форму свободы. Большинство замкнулось в своих привычках, мыслях и ежедневных занятиях. Им оставили свободу индивидуальных игроков, но ничто не поощряло их к выходу за пределы приватного. Таким образом, возникло промежуточное, незаполненное пространство, в котором харизматические лидеры и политики популистского толка могли гармонично сосуществовать с бездумной культурой, основанной на культе знаменитостей. Италия и Индия имеют в этом отношении много общего: каждая страна прилагает усилия, чтобы отвлечь внимание избирателей от разрушенных демократических институтов и обратить его в страх перед этническими меньшинствами.

Каков же в итоге современный авторитаризм, с которым так многие молчаливо согласились? Может быть, так: авторитаризм — это государственный контроль, который не распространяется на свободу обогащения? А определение современной демократии тогда таково: государственный контроль, который не распространяется на свободу обогащения, плюс средства защиты определенных гражданских свобод (для тех, кто придерживается общепринятых взглядов). При этом разница между странами, которые ориентировочно относятся к авторитарному лагерю и описаны в первой части этой книги, и теми, которые гордятся своими «демократическими» ценностями, может быть небольшой. Я не пытаюсь уравнять их, а хочу только указать на общие черты. Даже в Великобритании и Франции, где слежка на подъеме, большинство людей продолжает пользоваться немалыми свободами в повседневной жизни. В США при всей самоцензуре, расцветшей в первые годы правления Буша, при всех ограничениях, наложенных на политические дебаты, критически настроенные СМИ явно не сталкиваются ни с чем похожим на репрессии против их коллег в Сингапуре, России и Китае.

У всех этих стран в течение последних двух десятилетий было гораздо больше общего, чем они готовы признать. Границы между демократиями и автократиями стали размываться. Они начали перенимать черты друг друга, каждая по–своему проводя границу между личной и общественной свободой. Учитывая состояние свободы слова на Западе (она все чаще рассматривается как проблема, требующая решения, а не как фундаментальное право), ужесточение разгона демонстраций, увеличение числа людей, за которыми государство считает необходимым следить, до наказания тех, кто «создает проблемы», осталось не так далеко.

Объединяла все эти разные страны степень причастности к происходившему некоторых слоев населения. Как я уже говорил во введении, Пакт не относится исключительно к признакам диктаторских режимов. В таких странах, как Зимбабве и Мьянма, конечно, имелись отдельные люди и группы вокруг лидеров, которые получали выгоду от происходящего и потому выполняли распоряжения государства. Одним из достижений последних 20 лет стало сокращение числа подобных государств. Это было замечательным достижением, которое, как показали эксперты «Фридом хаус» и другие группы, проявило себя примерно в 2000 году.

Но одно дело — избавить страну от тирании, и другое — обеспечить развитие сильной и справедливой демократии, особенно в условиях нестабильности. Одно среди многих серьезных исследований в этой области — итоговый доклад (2006 г.) Принстонского проекта, внепартийной группы, рассматривающей вызовы, стоящие перед Соединенными Штатами в посткоммунистическом мире. Авторы доклада описывают

Такая точка зрения, признающая существование сложных промежуточных состояний, была, разумеется, призвана оспорить упрощенный взгляд неоконсерваторов на мир и их агрессивный подход к распространению демократии.

Тем не менее эти исследования продолжали рассматривать чужую демократию с позиции превосходства. Они по–прежнему принимают как данность успех западной экономики и политической модели, пусть и высказываясь на этот счет с осторожностью. Они не готовы признать, до какой степени демократия на Западе подорвана — не только двойными стандартами западной внешней политики, но и коррозией внутренних политических институтов.

Крис Паттен, горячий сторонник распространения демократии, испытывает презрение к лозунгам, провозглашенным многими из бывших коммунистических государств. Он указывает на термины «управляемая демократия» или «суверенная демократия», так полюбившиеся русским и китайцам, и замечает:

Он, конечно, прав, но означает ли это, что на Западе общества реализовали мечту о демократии без прилагательных? Я так не думаю. Как насчет «контролируемой демократии»? Этот термин можно применить к Великобритании, Франции и многим другим европейским государствам. Италию следовало бы определить как «коррупционную демократию». Что до США, то и здесь можно было бы найти ряд нелестных эпитетов.

Во всех этих странах, за исключением Китая, избиратели в большей или меньшей степени поддержали Пакт, который им предложили. Результаты выборов в Сингапуре и России могут быть сфальсифицированы, но трудно отрицать, что лидеры этих стран пользуются большой популярностью. В Индии день выборов — замечательное проявление свободы, однако все, что случается в следующие четыре года — проблема. В США результат выборов 2000 года, возможно, выглядел комичным, но даже после четырех лет существенно ограниченной свободы американцы подтвердили компромисс и избрали Буша еще на один срок. В Великобритании презрение к большой политике настолько велико, а явка на выборы обычно так низка, что многие интересуются: а кого представляют их депутаты? Во многих из этих стран урна для голосования обеспечивает лишь ограниченный выбор. Тем не менее, согласно правилам, все эти страны прошли конституционный тест.