Чтение онлайн

Это оптимистическое заключение было в определенной степени оправданным. Писаная конституция Америки уцелела даже после внесения поправок. Президентская кампания 2008 года восстановила определенное доверие в стране и за рубежом к американской демократии. Обама соединил сбор пожертвований от крупнейших корпораций (это обычная форма финансирования в обмен на покровительство) с широкомасштабной кампанией среди населения. Одной из характерных черт этой кампании стало привлечение к выборам миллионов афроамериканцев и тех, кто ранее не был зарегистрирован в качестве избирателей. На выборы пришли миллионы граждан, которые прежде не утруждали себя процедурой голосования: так велики были их апатия или антипатия.

Что касается гражданских прав, то многие либералы предполагали: при Обаме большинство законодательных актов, принятых во время правления Буша, будет полностью изменено. Первые шаги нового президента не разочаровали: Обама начал с ряда распоряжений, среди которых были закрытие тюрьмы в Гуантанамо, прекращение деятельности военного трибунала и введение ограничений в практику следователей в соответствии с армейским уставом. Это означало на деле запрет пыток, который Конгресс не смог утвердить в начале 2008 года, когда обсуждал закон «О финансировании расходов на национальную оборону». Это были в значительной мере символические шаги. В то же самое время он посылал другие, менее обнадеживающие сигналы. Высокопоставленные сотрудники его администрации одобрили продолжение программы ЦРУ по переправке узников в другие страны без законных на то оснований и по задержанию подозреваемых в терроризме на неопределенно долгое время без решения суда, даже если они были арестованы далеко от зоны военных действий. Напрашивается вопрос: в чем моральное преимущество авиабазы Баграм перед Гуантанамо? Что особенно печально, администрация сохранила легальную возможность возобновления в определенных ситуациях деятельности военных трибуналов. «Мы прокладываем новый путь вперед, принимая во внимание безопасность американского народа и необходимость подчиняться верховенству права, — заявил юридический советник Белого дома Грегори Крэйг. — Это послание мы хотели бы адресовать и борцам за гражданские права, и сторонникам Буша». Не менее мрачное послание получили те, кто ожидал изменений в том, что касается слежки и прослушивания переговоров. Обаме была нужна как можно более широкая политическая поддержка, чтобы решить стоявшую перед ним основную задачу: преодоление экономического кризиса. Зато он мог много потерять и мало выиграть, давая республиканцам повод для критики по вопросам, которые он не рассматривал как насущные.

Затем Обама спровоцировал недовольство спецслужб и многих влиятельных сторонников Буша в СМИ, обнародовав серию меморандумов, описывающих методы пыток, одобренных ЦРУ, и разрешив публикацию фотографий, показывающих издевательства американских военных над заключенными по всему миру. Тем самым он дал понять, что в тюрьме «Абу–Грейб» инструкции прежней администрации не нарушались, а, наоборот, соблюдались. Тем не менее всего несколько недель спустя он под давлением военных и спецслужб объявил, что постарается остановить публикацию опасных снимков.

В ноябре 2008 года, за два месяца до вступления в должность нового президента, руководители американской разведки определили основные угрозы стране и миру в следующие два десятилетия. По мнению экспертов Национального совета по разведке США, помимо традиционных экологических катастроф, ядерной войны и борьбы за истощающиеся природные ресурсы, появятся и новые опасности. Америка может сохранить свое доминирующее положение, но разделит влияние с Китаем и другими развивающимися странами. Гордыня, испытываемая Америкой по поводу победы в войне с Ираком, а также ее опора на грубую силу могут стать признаками ее агонии. Как бы то ни было, тенденции, описанные в докладе, едва ли новы.

Одним из наиболее резких отличий курса, выбранного сначала Обамой, по сравнению с Бушем, является акцент, сделанный на прагматизм, а не на идеологию. Поэтому он в равной степени пытался установить контакты с Ираном и избегал конфронтации с Китаем, зная о его растущей мощи и влиянии. Во время первого визита Хиллари Клинтон в Пекин в качестве госсекретаря она дала понять, что придает вопросам о правах человека меньшее значение, чем прочим. Она сознавала, что США и Китай — равные партнеры и обострение конфликта принесло бы мало пользы. Поступая таким образом, Клинтон смирялась с переменой, которая давно уже произошла, но которую администрация Буша пыталась отрицать: Америка больше не в состоянии навязывать демократию «под дулом пистолета».

В этом заключается парадокс. Надежды, которые американцы возлагают на Обаму, носят исключительный характер. Однако требования, которые они выдвигают, остались по сути прежними: защитить Америку от терроризма, вернуть им работу и процветание, спасти от экологической катастрофы и упрочить позиции страны в мире. Причем сделать все это ему предлагается в то время, когда два столпа послевоенного устройства мира — либеральная демократия и свободный рынок — изрядно расшатаны, а возвращение у Америки вкуса к либеральным ценностям совпало с невозможностью для нее передать эти ценности другим.

«В этот день мир объединился», — сообщил сияющий Гордон Браун. Это начало «нового мирового порядка»: такое претенциозное заявление было сделано Вудро Вильсоном при основании Лиги наций после Первой мировой войны. То же самое говорил президент Джордж Г. У. Буш в 1990 году, в конце холодной войны. Знаменовал ли в действительности лондонский саммит Большой двадцатки в апреле 2009 года окончание исторической главы, гибель экономического уклада, который безраздельно господствовал в течение двух десятилетий? И как обстоят дела с политическим устройством, которое его обеспечивало?

В 1989 году, с крахом коммунизма и концом холодной войны, режимы по всему миру, от Китая и России до Южной Африки, Индии и Бразилии, пришли к выводу, что рынку как способу производства нет серьезной идеологической альтернативы. В 2009 году, с кризисом мировой финансовой системы, многие, казалось, пришли к противоположному заключению: стихийные свободные рынки привели к катастрофе даже самые богатые и сложные общества. Многие скептически отнеслись к этому раскаянию, решив, что когда удача снова вернется, она приведет с собой и прежний — стяжательский — образ жизни. Но даже если принять такое допущение, будет ли это знаменовать изменение качества демократии, углубление и расширение основополагающих свобод для большего числа людей?

Эти 20 лет обогащения в глобальном масштабе трансформировали представления правительств и народов о свободах. Возвышенная свобода превратилась в финансовую: возможность зарабатывать, копить и покупать. Все другие свободы были подчинены этой цели. Политические лидеры даже превозносят шопинг как патриотический долг. Это — вместе с интернетом и другими технологическими достижениями — обеспечило невиданную ранее культурную однородность. Сверхбогатые, достаточно богатые и стремящиеся к богатству люди, будь то в Санкт–Петербурге, Шанхае, Сан–Паулу или Южном Кенсингтоне, жили в единообразном мире с теми же дизайнерами, брендами, сайтами социальных сетей и средствами связи, теми же спортивными автомобилями и местами отдыха. Возник культурный конформизм, чувство стадности, обеспечившее тем, кто находился у власти, удобную для манипуляций среду.

К тому моменту, когда глобальный пузырь лопнул, неравенство глобальной экономики стало слишком очевидным. В США к 2007 году насчитывалась 1 тысяча долларовых миллиардеров (по сравнению с 13 в 1985 году), которым принадлежали ошеломляющие 3,5 триллиона долларов. Согласно данным журнала «Форбс», уже в течение ряда лет являющегося официальным арбитром состояний, крепкий коктейль глобального экономического роста и стремительно растущих цен активов привел к появлению 178 новых миллиардеров всего за 12 месяцев. «Это самый богатый год в истории человечества, — заявил главный редактор журнала Стив Форбс. — Лучший способ создать богатство — иметь свободные рынки и свободных людей, и все больше людей в мире понимает это». Один процент богатейших людей получил при Джордже У. Буше $2% всех налоговых льгот. Тем не менее средний доход американских рабочих в реальном выражении по существу снизился. Признанный инструмент измерения неравенства, коэффициент Джини, вырос практически во всех странах, и лидерами тут являются Китай, Индия и Соединенные Штаты. В Британии верхний слой в 1% населения получил большую часть национального дохода, чем в какое бы то ни было другое время после 30–х годов. В 2006 году общая сумма выплаченных премий составила 21 миллиард ф. ст. — около трети бюджетных расходов Великобритании на образование. Доход и активы верхнего слоя 0,1% населения вообще не поддаются оценке. Директор Института исследований финансов, наиболее авторитетного британского экономического аналитического центра, однажды сказал мне, что пытаться оценить сверхбогатство сродни «стараниям разглядеть что-либо сквозь густой туман». Глобальные денежные потоки были так велики, что недоукомплектованные и дезорганизованные налоговые органы едва справлялись.

Перераспределительная демократия (redistributive democracy) просто развалилась под давлением неограниченных глобальных денежных потоков. Политические партии, клявшиеся, что занимаются этими проблемами, например «новые лейбористы» в Великобритании, ограничились полумерами в пользу тех, кто оказался внизу иерархической лестницы. По всему миру политики устранились от выработки экономических рекомендаций. В эту сферу они вмешиваться боялись и брали реванш за невмешательство, сосредотачиваясь на «другом»: на тех сторонах жизни нации, на которые их юрисдикция еще распространялась. В частности, одной из областей деятельности, где активность правительств оказалась более чем заметной, стала безопасность.