Чтение онлайн

Один из наиболее интересных аспектов авторитарного коктейля от Ли — это пыл, с которым сингапурский лидер защищает его повсюду, где бы ни оказался (особенно в лекционных турне). Во время дебатов с Лоренсом Саммерсом [8] в Гарварде в 2006 году Ли заявил, что свою цель он видит не в том, чтобы его партия, ПНД, оставалась у власти, а в обеспечении стабильности в широком смысле после того, как он отойдет от дел: «В конечном счете мы предлагаем нашим гражданам то, что хочет каждый — хорошую жизнь, безопасность, хорошее образование и будущее для детей. Это хорошее управление государством». Во время визита в Австралию в том же году он противопоставил сингапурский путь австралийскому. Хотя политика в Австралии и представляется более захватывающим делом, «бесконечные дебаты редко позволяют достичь лучшего результата и способствуют только увеличению политического капитала игроков». Он сказал австралийскому премьер–министру, что тот-де «тратит все свое время на партийную политику. В результате на заботу о далеком будущем остается совсем немного времени».

Ответственность правительства, таким образом, оказывается технической — обеспечивать хорошую жизнь в обмен на поддержку электората. Выборы — это, по сути, табель успеваемости: я обещаю, я выполняю, вы голосуете за меня. Демократия используется в целях формальной легитимации этой формулы. Демократия безо всякого смущения отходит от либеральных презумпций. Она превращается из представительства в опекунство, от прав личности поворачиваясь в сторону коллективного благоденствия. Вот к чему все сводится.

Сингапурцы защищают свой вариант демократии, противопоставляя и сравнивая его с тем, что есть у соседей. Некоторые страны региона теоретически имеют более либеральную систему, но в большинстве областей жизни, от экономики до безопасности, дела их обстоят хуже. Возьмем, например, Филиппины, — говорят они, — в политическом смысле одну из самых свободных стран региона. И что же? Оружие там легкодоступно, терроризм — обычное явление. Экономика, в 50–х годах одна из самых перспективных в регионе, сейчас находится в состоянии разрухи. В Юго- Восточной Азии по–прежнему нет ни одной исправно работающей либеральной демократии. Трагическая история Бирмы (Мьянмы) хорошо известна. Вьетнам, Камбоджа и Лаос только начинают восстанавливаться после десятилетий, в течение которых всевозможные коммунисты сеяли при поддержке Китая и СССР хаос во всем Индокитае. Вьетнам и Лаос по–прежнему номинально управляются коммунистами, а премьер–министр Камбоджи — бывший «красный кхмер» [9] . Таиланд долгие годы колеблется между демократическими экспериментами и военными переворотами в рамках монархической системы, в которой власть короля абсолютна и где спросить с последнего ничего нельзя благодаря тому, что в стране действуют репрессивные законы lese-majeste [10] . Ригидность политической системы Малайзии недавно стала очевидной по реакции правящей коалиции на впервые возникшую перспективу утраты власти: на фоне политического кризиса Анвар Ибрагим, лидер оппозиции, был ложно обвинен в сексуальных домогательствах. В Индонезии, предположительно перешедшей к демократии после утраты власти генералом Сухарто, выборы настолько дискредитированы коррупцией и фальсификациями при подсчете голосов, что называть их свободными и честными можно разве что в шутку.

Правительства от Индонезии до Малайзии, от Казахстана до России и ОАЭ стремятся научиться у Сингапура. Лучший ученик — Китай. Прогресс в сочетании с порядком и ограниченной свободой стал максимой для всех, кто правил страной после Мао. Современный источник такого подхода — Сингапур. Страх перед хаосом (luan) побуждает руководителей Китая изучать сингапурский подход и восхищаться им. Первым пунктом назначения на их маршруте, конечно, стал факультет Мабубани — центр сингапурской общественной дипломатии. Партийный босс провинции Цзянсу послал туда всех своих партийных секретарей, около 70 человек, на двухнедельную экскурсию.

Ли настаивает на том, что сингапурская модель не предназначена для экспорта, что она применима только к малым странам или городам–государствам. Он, конечно, прав: никакую политическую систему нельзя заказать «под ключ». Однако Ли противоречит себе, рассуждая об «азиатских ценностях». Эта концепция была модной в 90–х годах и до сих пор пользуется популярностью в определенных кругах. Концепция эта ставит общее благосостояние выше индивидуализма, социальную гармонию предпочитает инакомыслию, а социально–экономический прогресс — правам человека. Ли, выступая в Токио в 1992 году, так сформулировал свое мнение по этому поводу:

Противоположную точку зрения наиболее красноречиво выразил экономист и философ Амартия Сен [11] . Он утверждал, что разговоры об «азиатских ценностях» призваны оправдать авторитаризм, в котором нет ничего специфически азиатского. Сен писал в 1997 году:

Что если модель материалистического авторитаризма не является результатом постколониальной реакции? Что если она — не сугубо азиатская и применима повсеместно? Однажды я наткнулся на убедительное наблюдение, принадлежащее молодому израильскому ученому и активисту антиглобалистского движения Ури Гордону. Он увидел сходство между «азиатскими ценностями» Ли и макиавеллевским virtu [12] :

Вместо того чтобы способствовать освобождению и самопознанию, Сингапур показал пример того, как сделать, чтобы средний класс самоустранился из общественной жизни. Зачем создавать проблемы, когда тебе есть что терять?

Желая обсудить это с другими профессорами факультета Мабубани, я попросил профессора Вана Гунъу, главу Института Восточной Азии, рассказать о философском фундаменте сингапурского эксперимента. Ван считает, что в его основе лежит «общественный договор». По мысли Томаса Гоббса, не ограниченная ничем свобода порождает «войну всех против всех». Мы нуждаемся в ограничениях, желаем их установления, чтобы спастись от собственных темных инстинктов. «Люди в Сингапуре овладели рядом навыков, в том числе контролем и свободой», — объясняет профессор Ван. По его словам, китайские чиновники поражены: «Они хотят, чтобы их города функционировали как этот. Они очень боятся массового мятежа, который легко может начаться в Китае».

Я обратился к социологу. «В Сингапуре теории демократизации и политические активисты сталкиваются со своим заклятым врагом, — полагает профессор Чуа Бэнхуа. — Сингапуру не удалось бы достичь всего этого без некоторых ограничений свободы слова. Это не сработало бы с системой состязающихся институтов». Он не соглашается с моей гипотезой о сознательном вступлении в Пакт. По его мнению, область свободы личности «расширяется по мере преодоления бедности. Поэтому у вас не возникает ощущения, что вы заключаете сделку». Партия Ли, по мнению профессора Чуа, пыталась внедрить «политический культурализм» [13] в качестве политической идеологии, что помогает формированию «культурально- го» гражданина в противоположность «либеральному» гражданину демократии. Таким образом, партия ПНД переосмыслила структуру политического представительства и участия. На кону стоит не менее чем определение границ и самого смысла политики. Чуа Бэнхуа, сердечный и очень ясно мыслящий человек, оставляет меня поразмыслить о следующем:

Возможно, все зависит от того, о каких свободах и ограничениях идет речь. Сингапурский Пакт наиболее уязвим в сфере социального, там, где традиции сталкиваются с современностью. Ли потратил годы на воплощение задуманного им государства. Нет впечатления, что общество потребления нуждается в серьезных политических переменах. Давление приобретает другую форму. Совершенно уступая правительству сферу общественного, граждане стремятся к полному контролю над сферой частной жизни. Обещанный социальный либерализм состоялся фрагментарно. Именно здесь рамки наиболее активно испытывают на прочность. Очень консервативные взгляды Ли на брак, секс и прочие вещи другие члены правительства не разделяют. Здесь имеются подлинные разногласия, главным образом поколенческие, и утаить их трудно. Было забавно слышать, что границы свободы выражения описываются как «вне или внутри маркера» [14] .