Чтение онлайн

Власть Берлускони имеет для Боббио угрожающую авторитарную сторону, ловко замаскированную добродушными и успокаивающими манерами: «Одна из хорошо известных и задокументированных характеристик “авторитарной личности” – абсолютная уверенность в себе, в собственной способности решать самые трудные проблемы, не только свои, но и других людей. Его любимый девиз: “Дайте я это сделаю, я работаю за вас” И прежде всего он понял, что такого рода власть превращает граждан Республики в придворных: помните фотографию группы людей в белых спортивных костюмах, которые совершали оздоровительную утреннюю пробежку? Сильвио был во главе, остальные, его сотрудники, бежали за ним, задыхающиеся, но счастливые от того, что выполняют свой служебный долг. Помню остроту одного анонима, который увидев эту сцену, заметил: “Мне пришла идея / выражу ее шуткой: / раньше слуг одевали в ливреи / теперь в спортивные куртки”» [118] . По сравнению со слугами прошлого, можно добавить, сегодняшних слуг миллионы, это почти весь народ.

Осознание опасности, на которую указывали авторитетные голоса, однако, не перешло в убеждение, что власть Берлускони – смертельный удар по республиканской политической свободе. Если бы это понимали, оппозиция, возможно, была бы непреклонна. Вместо этого, за исключением некоторых заявлений, скорее напыщенных, чем твердых, преобладала и продолжает преобладать линия на умеренную оппозицию, готовую к встрече и диалогу, в особенности по вопросам институциональных реформ. Первым признаком желания избежать лобовых столкновений с правительством стало поведение представителей оппозиции в Комиссии по выборам в Палату депутатов, собранной для того, чтобы принять решение о том, что Берлускони не может избираться в соответствии с законом 1957 г., устанавливающим невозможность занятия должностей в правительстве любым лицом, являющимся руководителем общественных концессий особой экономической важности. Очевидно намерение законодателей избежать явного конфликта интересов. Комиссия, в которой большинство составлял правый центр, проголосовала против предложения, аргументировав это тем, что концессионером этих компаний является не Берлускони, а Конфалоньери. Еще больше, чем исход, удивляет тот факт, что даже депутаты от левых демократов голосуют против применения этого закона. Аналогичное поведение имело место в 1996 г., когда Комиссия, большинство в которой на этот раз составлял левый центр, единодушно отклоняет призывы признать, что Берлускони не имеет права избираться в парламент [119] .

Массимо д’Алема в споре с Паоло Силосом Лабини заявил, что депутаты от левых демократов в 1994 г. голосовали в пользу запрета на избрание: «В июле 1994 г. Комиссия по выборам в Палату депутатов большинством голосов отвергла решение против избрания Сильвио Берлускони в депутаты. Депутаты моей партии (секретарем которой я стал за несколько дней до этого), конечно же, проголосовали против, как и другие парламентарии-прогрессисты. К большинству присоединились два депутата от Народной партии, которой тогда руководил достопочтенный Буттильоне». На это возражение Силос Лабини ответил, процитировав официальные документы – протоколы Комиссии по выборам в Палату депутатов от среды 20 июля 1994 г. (с. 3) и от вторника 17 октября 1996 г. (с. 10–12). Парламентские отчеты показывают ясно: когда у них была возможность применить закон против конфликта интересов, противники Берлускони решили этого не делать. У них на это, конечно, были все причины, но факт остается фактом: они предпочли гибкую позицию политике непримиримости. Благодаря их поведению Берлускони смог еще больше упрочить свою власть.

Однако еще более яркий пример желания найти компромисс с Берлускони – история Двухпалатной парламентской комиссии по государственной реформе, которая начала свою работу 5 февраля 1997 г. под руководством Массимо д’Алема и была распущена в мае 1998 г., так и не решив ни одну из стоявших перед ней задач. Основной причиной ее неудачи было поведение Берлускони, который сначала заставил включить в повестку работы судебную проблему, а потом, когда результат его не удовлетворил, лишил Комиссию своей поддержки, тем самым положив ей конец. В связи с этим Силос Лабини отмечает: «Утверждалось: Массимо д’Алема избрал путь перемирия с Берлускони, потому что по его замыслу Двухпалатная комиссия должна была иметь с ним хорошие отношения. Он не мог, с одной стороны, воевать с Кавалером, затронув один из его главных интересов, а с другой стороны, не мог добиться его помощи. Если это так, тогда ошибкой было устраивать Двухпалатную комиссию с таким человеком, как Берлускони» [120] . На этот аргумент д’Алема ответил, что Двухпалатная комиссия была «…моментом подъема реформаторского движения. Она принудила бы правых к переговорам, которые притупили их “подрывной” характер как силы, угрожающей институциональному порядку, и привели бы к новым объединениям и разделениям. В особенности она очертила систему реформ – конечно, не лишенную слабостей и недостатков, – но такую, которая могла бы заложить основу для большой реформы в парламенте и обеспечила бы правильный подход к долгому итальянскому переходу… Именно Берлускони уничтожил замысел Двухпалатной комиссии. Это является несомненным доказательством того, что за проектом реформ не скрывалась никакая тайная уступка, касающаяся принципов и ценностей, как об этом потом говорилось в те годы. И с этого разрыва началась его новая победа» [121] .

После того, как прошло несколько лет, полагаю, следует признать, что нетерпимость Берлускони к институтам контроля, ограничивающим его исполнительную власть, обострилась, как показывают уже процитированные слова, направленные к Конституционному суду, которые он произнес в Бонне. Однако даже после того, как позиции определились таким образом, были возобновлены предложения о сотрудничестве и согласии со стороны нескольких авторитетных лидеров оппозиции. В любой цивилизованной стране слова председателя Совета министров вызвали бы реакцию столь сильную и негодующую, что он вынужден был бы подать в отставку; в Италии, однако, его противники выражают готовность вместе работать над конституционной реформой. С точки зрения политического реализма подобное поведение безумно; с точки зрения идеала – отвратительно.

Остается, впрочем, продемонстрировать настоятельную потребность заняться реформой Конституции. Недостаточно обвинить того, кто выступает против реформы в том, что он – консерватор, по той очевидной причине, что нигде не написано, что консерваторы всегда неправы, потому что хотят, чтобы большие изменения проводились с осторожностью, а реформаторы всегда правы, потому что считают, что их можно проводить быстро и уверенно. Допуская, что реформирование Конституции – это хорошая мысль, тот факт, что осуществлять ее придется с Берлускони, должен стать для политика-реалиста достаточным основанием для того, чтобы ничего не предпринимать. Но более важное соображение с точки зрения интересующей нас проблемы – то, что история с Двухпалатной комиссией усилила Берлускони. Это признает тот же д’Алема: «И с этого разрыва начинается его новая победа». На Левых демократах и на д’Алема лежит ответственность за то, что они помогли Берлускони именно тогда, когда он был особенно уязвим, и тем самым открыли путь к его триумфальному возвращению к власти в 2001 г. Никколо Макиавелли, как никто разбиравшийся в политическом реализме, предупреждал, что врагов нужно либо баловать, либо подавлять. Противники Берлускони не сделали ни того ни другого с тем очевидным следствием, что они укрепили его и ослабили себя. Но считали ли они его в действительности врагом?

Сторонники политики договаривания утверждают, что, если «демонизаторы», т. е. горячие сторонники непримиримости, укрепляют Берлускони, умеренность его ослабляет. И в этом случае факты говорят сами за себя: после 15 лет политики договаривания и понимания власть Берлускони продолжает расти, и сегодня (май 2010 г.) он может продолжать путь к своей конечной цели, выхолащиванию республиканской Конституции. Помимо фактов простое рассуждение, на этот раз в духе чистого политического реализма, показывает, что непримиримая политика эффективнее умеренной. Поиски компромисса, на самом деле, отпугивают – либо потому что толкают к крайним силам, либо заставляя отказаться от участия – активистов, которые по-настоящему готовы работать ради политической и моральной альтернативы власти Берлускони. Эта потеря, однако, не компенсируется завоеванием голосов избирателей в тех секторах общественного мнения, которые умеренно поддерживают власть нового двора. Многочисленные активисты, полные энтузиазма, наоборот, могли бы завоевать голоса как для центра, так и для левых. Один из многочисленных уроков, которые нам преподнесла победа Обамы, помимо фундаментального урока, что моральные качества лидера – такая же реальная сила, как деньги и телевидение, в том, что политическая непреклонность не только придает достоинство, но и привлекает активистов, а активисты приводят за собой голоса, голоса же позволяют выиграть выборы. Жаль, что никто этого еще не понял и не использовал на практике.

Возможно, выбор политики диалога и компромисса с Сильвио Берлускони скорее связан с зависимостью или моральным подчинением, чем с расчетливостью. В словах и поведении большей части его оппонентов не чувствуется морального отвращения в отношении господина, но скорее плохо скрываемая симпатия и восхищение и, может быть, даже зависть к его огромной власти. Об этом, например, говорят фразы Масимо д'Алемы: «Берлускони – лучший кандидат, какой есть у правых» (1 июля 1995 г.); «Я доверяю Берлускони: более того, я верю, что он искренен, когда говорит, что хочет реформ» (23 января 1996 г.); «Берлускони – не Вельзевул, он – приятный человек» (12 марта 1996 г.); «Берлускони внес в итальянскую политическую жизнь очень нужную свежую струю» (22 апреля 1996 г.); «Меня беспокоит возможное падение Берлускони, которое может повлечь за собой развал “Полюса” и вызвать остановку процесса создания настоящей демократии со сменой партий у власти» (31 мая 1996 г.); «с Берлускони мы должны переписать правила демократического государства» (3 июня 1996 г.); «по-человечески Берлускони очень симпатичен» (25 июля 1996 г.) [122] .

Еще поразительнее мнения других руководящих лиц по поводу политика, который был учителем и наставником Берлускони, Беттино Кракси. Теперь мало кто помнит, что Кракси был приговорен без права на апелляцию к пяти годам и шести месяцам за взятки от ENI-SAI (коррупция), к четырем годам и шести месяцам за взятки от миланского Метрополитена (незаконное финансирование), приговорен судом второй инстанции к трем годам за Enimont (незаконное финансирование), к пяти годам и шести месяцам за взятки от ENEL (подкуп) и к пяти годам и девяти месяцам за специальный счет в швейцарском банке (фальшивое банкротство Banco Ambrosiano); спасся благодаря сроку давности от четырех лет за взятки Берлускони через All Iberian; обвинен судом первой инстанции в получении взяток при строительстве автодороги Милан-Серравалле (подкуп) и взяток за сотрудничество со странами третьего мира, а также в уклонении от налогов на доходы от своих многочисленных откатов. Ко всему этому нужно добавить, что бывший секретарь Итальянской социалистической партии с неслыханным цинизмом вел самую бесстыдную политику и, как никто другой, сделал все, чтобы дать Берлускони возможность построить его медийную империю. Ко всему прочему, он бежал из Италии и умер в Хаммамете, скрываясь, но не в ссылке.

В отношении подобного персонажа со стороны тех, кто наделен хотя бы минимальной любовью к родине, следовало бы ожидать категорического осуждения. Но вместо этого авторитетные руководители левых партий его откровенно реабилитировали. На следующий день после конгресса, который указал на Кракси как на одного из высших божеств социал-демократов, секретарь Пьеро Фассини заявил Фурио Коломбо: «Я много раз высказывал свое мнение о Кракси. Кракси – важный политический деятель итальянских левых, сформировавшийся в соответствии с идеями, которые всегда присутствовали в истории Италии: социалистическая автономия – это традиция, идущая от Ненни после Ливорно. Это политический деятель, у которого были интуитивные догадки и который, в частности, раньше многих, даже раньше нас, понял, что итальянское общество меняется быстрее, чем это в состоянии уловить политика. Что политика должна стать во главе модернизации, которой требовало итальянское общество. То, как эта догадка была истолкована Кракси и Итальянской социалистической партией, стало предметом спора, конфликта между нами. Сказать, что Кракси был важным политическим деятелем итальянских левых, не значит разделять все, что он сделал. Историю не пишут дважды, все мы знаем, каков был драматический эпилог истории Кракси и Итальянской социалистической партии. Но этот эпилог не может заставить нас ни стереть его из истории левых, что было бы ошибкой, ни отождествлять исключительно со скандалом «Танджентополи». Кракси – более сложная личность, и его следует рассматривать с учетом того, кем он был. Нам еще представится случай поспорить. Полагаю, было бы полезнее оставить его осмысление историкам, а не политикам. Меня успокоил тот факт, что Конгресс аплодировал, когда я сказал: “Мы – носители великой истории, идущей от Турати к Ненни, а затем к Кракси”. Это означает, что наши люди хорошо понимают это утверждение. Полагаю, что я совершил честный с политической точки зрения поступок» [123] .

Ему вторит, четыре года спустя, Вальтер Велтрони: «Кракси лучше любого другого политического деятеля понял, как меняется итальянское общество». Кроме того, его внешняя политика «была великой. Был эпизод в Сигонелле, но также решение сохранить Италию в сфере западной политики, сохранив автономию и достоинства страны». Кракси, как объясняет Велтрони, имел дело с двумя большими партиями, одна из которых была все время у власти – христианские демократы, а вторая, Коммунистическая партия Италии, – все время в оппозиции. Так они образовывали систему, выгодную для обоих – максимум стабильности и максимум государственного долга: «Кракси решил, что правила игры необходимо поменять, поставить перед левыми проблему новых лидеров». Коммунистическая партия при этом несла на себе это огромное пятно – 1956 г., вторжение в Венгрию: «Я перечитал протоколы партийных собраний, от них мурашки бегут по телу». Велтрони в своем портрете изображает Кракси как человека, который придумал партию, отличную от моделей XX в., «гибкую, современную партию, способную вобрать в себя даже гетерогенные ей вещи, но сплоченную вокруг определенных идей». Единственный легкий упрек касается не чудовищной системы коррупции, которую Кракси придумал и осуществил, но референдума 1991 г. по закону о выборах, когда он вместо того, чтобы призывать итальянцев отправиться к морю, «должен был бы воспользоваться этим рычагом, чтобы выдвинуть двуполярную систему. И реформа могла бы осуществиться только при наличии реформистского, а не посткоммунистического руководства» [124] .