Чтение онлайн

Наряду со страхом еще один характерный признак зависимости – раболепие, а именно склонность угождать власть имущему, чтобы получить или сохранить привилегии. Лишь только Тиберий пришел к власти, рассказывает Тацит, историк имперского Рима, все «принялись соперничать в изъявлении раболепия» (mere in servitium). Консулы, сенаторы, всадники, и самые знатные, оказались при этом самыми проворными и лицемерными, изображали на своем лице смешанные чувства – слезы, радость, скорбное сетование и лесть, чтобы не показалось, что они либо обрадованы кончиной Августа, либо опечалены началом нового принципата. Один из них, Мессала Валерий, даже заявил, что «надлежит ежегодно возобновлять присягу на верность Тиберию; на вопрос Тиберия, выступает ли он с этим предложением по его, Тиберия, просьбе, тот ответил, что говорил по своей воле и что во всем касающемся государственных дел, он намерен и впредь руководствоваться исключительно своим разумением, даже если это будет сопряжено с опасностью вызвать неудовольствие». Это, добавляет Тацит, «единственная разновидность лести, которая оставалась еще не использованной» [61] .

Классический пример был, однако, превзойден в наши дни, когда муниципальный советник из Рима счел себя обязанным предложить назвать улицу или площадь в честь матери Сильвио Берлускони в знак признательности «простой женщине, которая своей самоотверженностью помогла написать страницу нашей недавней истории, внеся свой вклад в решение сына вступить в борьбу Это был выбор, который в течение шестнадцати лет разделяли миллионы граждан. Очень важно, чтобы не была утрачена память об этих простых людях, которые своим мужественным повседневным трудом определили поворот в жизни нашей страны» [62] . Никому, насколько мне известно, не приходило в голову назвать площадь или улицу именем матери Гарибальди, Кавура, Мадзини, Карло и Нелло Росселли или кого-то еще из наших великих. Но, как утверждал сенатор времен Тиберия, некоторые идеи возникают под давлением морального сознания, а вовсе не из желания сделать приятное могущественному сыну.

Теперь обратимся к страницам, написанным министром культуры Сандро Бонди, держа в голове первое правило хорошего льстеца, – представлять себя не как льстеца, а как друга: «Мои чувства – подлинные, и в них нет ни грана лицемерия или лести. Если кому-то нравится Берлускони, это не значит, что у него нет политической автономии». И еще: «Партия должна поддерживать, а не подменять лидера. Приведу пример. По вопросу абортов я проявил инициативу, вместе с Джулиано Феррарой. Но Берлускони предоставил свободу совести и не хотел, чтобы у “Вперед, Италия!” была слишком ярко выраженная позиция по этическим и моральным вопросам. И тогда я отступил на шаг назад, сформулировав мою позицию так, чтобы она не противоречила позиции Берлускони». И наконец: «Я никогда не говорю Берлускони “нет” Но между нами всегда существует настоящее противостояние».

Попытка вернуть себе независимость суждения тем не менее не сглаживает глубокую внутреннюю идентификацию: «Он обращается ко мне на “ты”, я к нему – на “вы” Я не могу ему тыкать. Однако в душе это мое “вы” превращается в “ты”, в чувство, которое больше этой жизни. Мне неприятно, когда едва знакомые люди тут же начинают обращаться к нему на “ты” и называть Сильвио. Мне очень это не нравится». Вместе с идентификацией непременно появляется готовность к самопожертвованию: «В моменты самой острой конфронтации между левыми и Берлускони я должен был прикрывать его своим телом». Разумеется, нет недостатка и в восхвалении величия господина, которому нет равных: «Берлускони совершил чудесную, замечательную вещь. За несколько месяцев он сформировал партию, разгромил веселую машину войны Акилле Оккетто, выиграл выборы и стал премьер-министром. Никто себе и представить такого не мог. Он интуитивно почувствовал, что в итальянской политической жизни образовался вакуум после падения Берлинской стены, а особенно после скандала “Танджентополи”. Вакуум, который он мог заполнить». «Жизнь и свобода – две главные идеи, которыми руководствуется Берлускони в своих делах. Не знаю, что важнее для него – жизнь или свобода… Он полностью лишен способности ненавидеть и испытывать негативные чувства к людям. Даже к тем из них, кто причинил ему зло… Он наделен естественной предрасположенностью к экспансии жизни, к иронии, воображению, фантазии». «Его нельзя ни с кем сравнивать, потому что это совершенно новый и оригинальный политический деятель… на память приходят Малагоди или Де Гаспери» [63] .

Еще более красноречивое свидетельство духа раболепия, который порождает огромная власть, – запись телефонного разговора между Берлускони и Агостино Сакка, генерального директора RAI, а затем Raifiction. Хотя Берлускони в то время не был председателем Совета министров, а возглавлял оппозицию правительству Проди, Сакка обращается к нему на «вы». Берлускони говорит с ним на «ты», чтобы ясно показать свое положение. После предварительных церемоний Сакка демонстрирует ценный пример технологии раздувания славы могущественного человека:

На телевидении перед журналистами поставлена задача прославлять господина с особым рвением и эффективностью. Программа TG1 от 12 апреля 2009 г., воскресенья Пасхи, неделю спустя после землетрясения, поразившего Аквилу и ее окрестности, – свидетельство склонности журналистов, даже тех из них, кто не работает на Mediaset, предоставлять свои услуги по восхвалению достоинств господина. В 20:22 по телевидению показывают беззубую синьору, которая говорит: «Мне было стыдно смотреть на президента… мне пришлось прикрывать рот рукой… Я сказала, простите, у меня нет зубов…». Голос журналистки Эммы Д’Аквино за кадром: «Анна, 73 года, стала послом Сан Деметрио, селения, разрушенного землетрясением. Ее история началась, когда она встретила председателя Совета министров Берлускони». «Так много тех, кто все потерял из-за землетрясения, – продолжает журналистка, – и кто обращается с просьбами к политику. Она рассказывает Берлускони, что, как и многие другие пожилые люди, в тот драматический момент она потеряла вставную челюсть». Теперь Д’Аквино адресует вопрос к синьоре Анне: «Что вам ответил Президент?». Анна: «Я разволновалась и ничего не услышала». Явно разочарованная уклончивым ответом, журналистка подсказывает пожилой женщине ответ получше: «Он сказал вам, что поможет с зубами?». «Сказал, помогу… прикажу дантистам, не знаю… я что-то такое слышала, но не прислушалась… Думала, это не обо мне…». Журналистка возмущена: «Но ведь он именно вас имел в виду…» (Мелькают изображения медиков возле машины скорой помощи.) «Группа врачей из Рима, из института Истман за несколько часов изготовила для вас новехонький протез…» (Изображения врачей, которые устанавливают синьоре Анне новые зубные протезы.) Теперь журналистка обращается к медику: «Но как это возможно, что на изготовление протеза уходит столько времени, а вы сделали его всего за пару часов?» Отвечает Альберто Фальконьери из института Истмана: «Мы применили стратегии, которые дают такую возможность, когда ситуация экстремальная…». Теперь мы видим синьору Анну, которая готовится сесть в большую черную машину представительского класса. «А теперь вы готовы встретиться с президентом?» Ответ Анны: «В такой машине, какая честь… Езжай, давай».

Если бы о его восхвалении не позаботились журналисты, Берлускони и сам бы прекрасно с этим справился. В субботу 8 августа 2009 г. он сорок семь минут подряд говорил на пресс-конференции о бюджете первых четырнадцати месяцев работы его правительства. Спросил – в шутку? – у журналистов, довольны ли они назначением директоров, «которое я провел». Говорил, что ни одно правительство за столь короткие сроки не сделало столько, сколько сделало его правительство: Alitalia работает, в обществе царит социальный мир, а те, кто теряют работу, тут же получают поддержку государства. Землетрясение в Аквиле: «Через четыре минуты мы уже были на месте, и теперь многие отправились в круиз, все очень довольны. Мы идем с опережением на три дня. У горожан будут зеленые луга, цветы, высокие деревья, скульптуры в каждом саду, а в холодильнике их будет ждать торт вместе с поздравительной открыткой. На кроватях будут вышитые номерные простыни». Он объяснил, что дома будут построены в рекордные сроки: «…в том числе благодаря моей гениальной придумке, которая родилась из моего опыта строителя: разбить проекты на части и вести работу в три смены». По поводу внешней политики Берлускони сказал: «Мне удалось остановить русские танки, когда до Тбилиси им оставалось всего два часа ходу. В противном случае в мире бы снова началась холодная война»; вспомнил, что закрыл «колониальный вопрос с Ливией». А тем, кто ставил под сомнение успех Италии в вопросе о соглашении «Южный поток» между Россией и Турцией, подписанном накануне в Анкаре, ответил: «Я много работал по поручению Путина и Эрдогана. И мы очень заинтересованы в этом соглашении, потому что ENI играет в нем важную роль». На Ближнем Востоке тоже успехи: «Мы добились прекращения огня между израильтянами и палестинцами» [65] .

Совершенно понятно, что господин обижается, когда кто-то пытается критиковать его действия. Задавшей ему вопрос журналистке канала TG3 он ответил: «Вы работаете в редакции передачи, в которой вчера было четыре отрицательных сюжета, ставящих под сомнение деятельность правительства. Думаю, что мы не должны, не можем больше это терпеть. RAI, наше общественное телевидение, – единственное телевидение в мире, которое на деньги всего народа нападает на правительство. Мы – большинство, мы не хотим делать то, что делало другое большинство, левое, в прошлом, когда RAI продолжало нападать на оппозицию… Мандат, который я хотел дать нашему телевидению, – это мандат, который соответствует (и у меня есть на этот счет данные опросов) воле итальянцев, которые платят RAI из общих денег, чтобы оно действительно выполняло общественный долг и не нападало ни на правительство, ни на оппозицию» [66] .

Двор – это храм лжи, понимаемой в буквальном смысле, как осознанная воля к сокрытию истины. Придворные лгут, чтобы обвинить других придворных и особенно чтобы оскорбить врагов господина или защитить его от обвинений. Они знают, что чем бесстыднее их ложь, тем она милее господину. Из всех примеров, которые можно привести, особенно показателен случай Фабрицио Чиккетто, который, чтобы защитить господина от обвинений в оскорблении республиканской Конституции, сравнил его с великим юристом и отцом-основателем Пьеро Каламандреи, который всегда был твердым сторонником и защитником Конституции. Берлускони, из-за врожденной нетерпимости ко всякой власти, которая ограничивает его собственную, заявил: «…в итальянской Конституции говорится, что суверенная власть принадлежит народу и что народ голосует, а парламент принимает законы, но если эти законы не нравятся левой партии судей, она обращается в конституционный суд, одиннадцать членов которого из пятнадцати – левые. Пятеро из них левые, поскольку их назначает президент Республики, а у нас, к сожалению, три президента Республики подряд были левыми. Следовательно, из органа-гаранта Конституционный суд превращается в политический орган, отменяющий законы, принятые парламентом. Следовательно, суверенная власть сегодня в Италии перешла от парламента к партии судей». «Это переходная ситуация, – заключил Берлускони, – учитывая, что мы работаем над ее изменением, в том числе посредством конституционной реформы» [67] .

Любой, кто прочел хотя бы первую статью Конституции, знает, что в ней отнюдь не сказано, что «суверенная власть принадлежит народу», но говорится, что «суверенная власть принадлежит народу, который осуществляет ее в форме и в рамках, предусмотренных Конституцией» (Курсив мой. – М. В.). Итак, в рамках суверенной власти народа, которая находит выражение в законах, одобренных большинством в парламенте, именно на Конституционный суд возлагается задача выносить суждение «в спорах о конституционной легитимности законов».