Чтение онлайн

То же самое относится и к его позиции в самом центре. Как и метафора верховенства, метафора центрального положения не имеет никакого оценочного значения. Она служит только для того, чтобы описать придворную систему. С 1994 г. по сей день (март 2010) вся политическая жизнь Италии вращается вокруг Сильвио Берлускони: к нему обращены взгляды, мысли, надежды, страхи. Придворные, жившие при княжеских и королевских дворах, видели властелина своими собственными глазами и непосредственно слышали его слова, но их число не превышало нескольких сотен человек. Сегодня при дворе, рожденном в лоне демократии, придворное население насчитывает миллионы людей, которые благодаря средствам массовой информации видят властителя и каждый день слушают его слова. Положение в центре остается неизменным. Оно никогда полностью не исчезало и сохраняется уже пятнадцать лет, в течение времени, превышающего срок жизни многих дворов прошлого. Это подчеркнул не его противник, а его собственный сторонник: «В эти дни Сильвио Берлускони празднует свой триумф. Как я уже писал, с самого рождения Республики никому из политиков не удавалось добиться того, чего добился он. В качестве председателя совета министров, Кавалер побил рекорды всех долгожителей, включая рекорд такого политического бегуна на длинные дистанции, как Джулио Андреотти, который со своими правительствами провел в Палаццо Киджи более шести лет» [45] .

Любое организованное общество, достигшее определенной степени сложности, имеет в центре своем элиту, которая управляет и придает целостность ряду символических форм, выражающих присутствие и силу данной элиты. Символические формы – это разнообразные видимые знаки (образы, ритуалы, процессии, музыка, пение) благодаря которым суверен привлекает к себе внимание [46] . Тот, кто занимает центр, правит, судит, одобряет или не одобряет, награждает или наказывает, возносит или опускает как тех, кто приближен к центру, так и тех, кто от него отдален. Но помимо всей этой деятельности и часто даже вместо нее, он затрачивает огромные усилия на то, чтобы являть себя, демонстрировать, играть роль и очаровывать. «Говорю вам, – утверждала королева Англии Елизавета I, – мы, короли, все время стоим на подмостках» [47] .

В модерных и домодерных дворах искусство показывать себя и играть роль подчинялось четким правилам, как это показывает Кастильоне. Но деятельность центра по самовыражению не закончилась с закатом княжеских дворов. Она сохраняется и процветает даже при демократиях нашего времени. Неважно, были ли члены элиты избраны более или менее демократическим образом, существуют ли между ними глубокие разногласия (зачастую они глубже, чем может показаться стороннему наблюдателю). Они «оправдывают свое существование и организуют свои действия с учетом набора историй, церемоний, вывесок, формальностей и видимостей, которые у них есть, или которые они унаследовали, или же, в случае новых элит, сами создали. Именно эти знаки – короны и коронации, назначение и вступление в должность, клятвы, служебные автомобили, речи и манифестации – характеризуют центр как таковой и придают ему ореол того, что он не только важен, но и связан, таинственными путями, с космическим порядком» [48] .

Как структура, так и формы выражения социальной жизни меняются, но их внутренняя необходимость остается прежней. Троны и королевская пышность могут выйти из моды, но политическая власть все еще нуждается в культурной рамке, внутри которой она могла бы самоопределяться и осуществлять собственные цели. Полностью демистифицированный мир был бы миром полностью деполитизированным. Область экстраординарного еще не полностью исчезла из политики наших дней, хотя в нее проникло и продолжает проникать много банального и вульгарного. Власть продолжает отравлять ядом, но также и опьянять. Если мы действительно хотим понять харизматическую политическую власть, даже если речь идет о мелкой или преходящей фигуре, мы должны сосредоточить внимание на центре.

В Италии в центре стоит Сильвио Берлускони. Придворная система, которую он построил, по самой своей природе нуждается в постоянной демонстрации и игре. Господин, а вместе с ним и самые приближенные придворные, должны постоянно выставлять себя напоказ, играть роль и вдохновлять даже тех, кто находится дальше всех и хочет попасть ко двору или построить другой двор. Политическая жизнь, как следствие, становится огромным театром, или, как хорошо написал Филиппо Чеккарелли, «театрищем»: «Какой там политический театрик! Едва ли. Он гораздо больше. Это не что-нибудь, а театрище. Отныне это театрище. И назад дороги нет. Говоря кратко и грубо: спектакль раздавил власть и держит ее в заложниках, так что она стала бледной тенью самой себя, и даже не сообщил ей об этом ее новом злосчастном положении. Да у сегодняшней правящей элиты и нет желания считать, что она находится во власти чего-то, чего бы она сама не жаждала и полностью не осуществляла, день за днем, на общественной сцене» [49] .

На сцене царит Сильвио Берлускони: он выступает больше всех остальных и играет главную роль среди звезд второго эшелона, второстепенных персонажей и массовки. Другие придворные, сколько бы они ни мелькали и ни говорили, сколько бы ни суетились и ни жаловались, блещут только в той мере, в какой он позволяется им показать себя и выступить под лучами софитов. Он не жалеет сил, чтобы предстать в самом выигрышном свете, в основном на фоне нарисованных небес и облачков. Если того требует случай, он строит для себя самые настоящие декорации с павильонами, для которых характерна подчеркнутая искусственность: «Легчайшие и временные конструкции, хорошо устроенные и удобные, но призванные прежде всего создавать у гостей и телезрителей чувство чудесного оцепенения. То есть места спектакля» [50] .

Как властители всех времен, он перемещается, трансформирует существующие города или строит новые, пусть сделанные из картона и недолговечные. К саммиту «Большой восьмерки» в Генуе в июле 2001 г. он попытался издать распоряжение, запрещающее гражданам сушить белье на виду у всех. Велел убрать рекламные щиты и антенны, чтобы все казалось более аккуратным и аскетичным. Даже заставил спрятать фасад целого здания, показавшегося ему чересчур современным, за гигантской конструкцией, достойной лучших театров, с фальшивыми цветами, дверями, окнами, балконами, крышей. По завершении работ он изрек фразу, раскрывающую его эстетические пристрастия: «Я всегда говорю, что вымысел лучше реальности». Этот фальшивый город был его городом, созданным по его образу и подобию, ярким знаком его собственного величия. По преображенным улицам и площадям он мог прогуливаться с сильными мира сего внутри заколдованной вселенной, очерченной красной линией. Снаружи был настоящий город, где его власть показала свое лицо, развязав насилие и устроив жестокие расправы.

В другой раз в Пратика-ди-Маре по случаю подписания договора между НАТО и Россией господин не ограничился трансформацией реальности, а построил новую, целиком искусственную и задуманную так, чтобы добиться максимального оптического эффекта. «Мы стремимся воссоздать римскую атмосферу», – заявил он. Не жалея денег, он опустошил целые питомники, чтобы украсить аэропорт карликовыми пальмами и пучками травы. Расставил в залах статуи философов и юристов и пластиковые копии скульптур, державшие в руках букеты цветов. В зале подписания договора он захотел видеть небесно-голубой и золотой цвет травертина. Все поддельное, но кто раньше делал нечто подобное? [51]

Даже Парламент является прежде всего театром, где он демонстрирует свое центральное место и свое превосходство. Поэтому он не любит, когда его снимают стационарной телекамерой, которая может, на его взгляд, транслировать только скованные и скучные изображения. Еще меньше он любит свое место председателя Совета министров, расположенное значительно ниже места председателя Палаты депутатов, который возвышается над ним на целых полтора метра, к тому же сидит в величественном кресле и имеет в своем распоряжении колокольчик. Во время дебатов – конфликт интересов, – которые близко его касались, он безуспешно пытался поменять декорации и ракурсы так, чтобы они должным образом подчеркивали его центральное место и превосходство. В республике спектакля, по тонкому замечанию Чеккарелли, первенство отныне полагается не Палате депутатов и Сенату, а ему, Берлускони [52] .

Его назвали «хозяином и господином образов». Показывать себя и играть – это и средство, и цель его власти. И в том, и в другом искусстве ему нет равных: «Ни один другой политик, на самом деле, не может сравниться по разнообразию представлений, на которые способен Кавалер, готовящийся к роли и в то же время импровизирующий, как все великие актеры. И он на самом деле великий актер. Одинаково натурально он может плакать при виде детей из Уганды, излечившихся по милости младенца Иисуса, и “изображать” певичку, когда оркестр карабинеров исполняет первые такты марша. Его реакции на сцене интуитивны, но он полностью себя контролирует; прикидывается и играет всерьез получше иных профессионалов. Но в отличие от комедиантов, у Берлускони много денег и, возможно, слишком много власти. Он подхватывает символы налету и играет с ними с энергией хищника, достигшего вершины институтов, которые священны до тех пор, пока есть он. Он умеет влюблять в себя, но всегда требует внимания, претендует на овации и ничего и никого не стыдится… Он лично занимается светом, цветами и облачками декоративного фона. Всегда высчитывает оптимальное расстояние между собой и публикой и высоту, с которой должен говорить. Не желает, чтобы кто-нибудь оказался сзади и выше него». Репрезентация должна всегда давать понять тому, кто смотрит, что центр – это он и что его власть значительно превосходит власть всех остальных, включая государственные институты [53] .

Суверен, как нас учили средневековые и современные философы и юристы, имеет два тела, тело физическое и тело мистическое. Первое – видимое и смертное; второе – невидимое и бессмертное. Именно потому, что его видят, физическое тело должно выражать истинные качества суверена: совершенство, великолепие и силу. Поэтому монархи всегда уделяли огромное внимание своему внешнему виду, украшали свое тело символами и облачали в тщательно подобранные одежды. Властелин итальянского двора им подражает. Он постоянно ухаживает за своим лицом, чтобы на нем не было никаких недостатков и чтобы оно создавало впечатление, что он способен побороть время. Подобно времени, господин может также побороть смерть. Он объявляет о поразившем его тяжелом недуге, только когда может сказать, что справился с ним. Его самые близкие сотрудники тоже должны иметь нетронутые временем тела и демонстрировать способность силой воли побеждать признаки распада. Все мы помним фотографию Берлускони, снятую на Бермудах, где он в майке и белых шортах ведет за собой когорту преданных соратников на зарядку и пробежку. Это изображение ритуала, выражающее иерархический порядок и волю к физической аскезе, в котором тело – средство репрезентации.