Чтение онлайн

Процесс жратвы в отдельный раунд выделять не надо — это, так сказать, вынужденная, грубая даже, формальность, подготовительный акт, потому как не из голодной губернии приехали, пусть с утра, с вечера то есть, во рту еще маковой росинки не было, но все равно не это важно, хотя сейчас и всякие тексты произносятся типа: «Ах, что за прелесть Софьюшкины котлеты! И как это у вас, Сергей Захарович, такой чай получается! А наша Ниночка, конечно, как всегда, великолепные бутерброды с сыром приготовила!» Последний текст — любезного Лампиона, он, конечно, не знает о скудных первых годах ее студенчества (семь тощих коров — это в Египте, а у нее их только три — годы дружбы с Кантором тучные были, — но тоже достаточно, чтобы привыкнуть к самой непритязательной еде по утрам), она и потом по утрам не роскошествовала — пробежка, чашка кофе, тут не до обжорства.

Поэтому не будем застревать на чревоугодии, коль скоро оно суть необходимая формальность, и не чревоугодие даже, а легкая трапеза, завтрак на траве, сопровождаемый преувеличенными (явные признаки сенсорного голода) охами и ахами. Лучше приглядимся к участникам, тем более что Лампиона еще не представляли вовсе, а о любимой Софьюшке можно рассказывать бесконечно (почти цитата из Горького, «Сказки об Италии»). Автопортрета пока не будет, потому что состояние — общее и личное — весьма неопределенное. Действительно, кто она сейчас? От тех отстала — к этим не пристала. Не студентка уже — и не специалист пока. Какое имеют значение рост, вес, талия, объем груди, пока главное не определено? Нет, погодите, — вот она пойдет, заявит, понесется, хоть маленького, малюсенького, хоть какого-нибудь успеха добьется (ну, положим, на маленький-малюсенький она не согласна, знает она все эти теории малой пользы и нравственного совершенствования — к амазончеству это не имеет никакого отношения, потому что в его основе лежит прежде всего желание победить, а разве с такими мелкими намерениями кого-нибудь сдвинешь?), добьется чего-нибудь приличного — вот тут все ее внешние и внутренние данные и будут чего-то стоить. А пока рассмотрим доблестных товарищей.

Начнем, конечно, с Лампиона. Введенский Сергей Захарович. Сухопарый гражданин лет шестидесяти с чем-то (точный возраст даже Алла Константиновна, наверное, не знает), роста ниже среднего, лысоват, да что там — лысый совсем (чем и оправдывает звание Лампиона), вся растительность на голове — седые височки да такая же бахромка по окружности. Лицо простое, русское (фамилия выдает принадлежность предков к духовному сословию), длинный, грустноватый какой-то нос, явно портящий все лицо, острый, словно устремленный к нему подбородок и пронзительные, ясные, когда-то, наверное, очень голубые глаза, а сейчас уже поблекли, как осеннее небо.

Рассматривая его в первый раз (еще когда приезжала на каникулы), приглядываясь при следующих встречах, Нина никак не могла вспомнить, где же она видела его уже. То что не в библиотеке — это точно. В библиотеке он ей почему-то не запомнился, хотя, по словам Аллы Константиновны, был в числе завсегдатаев. Но и она знала когорту лампионов всю наперечет, однако этого пытливого ясного взгляда, старым людям в общем-то не очень свойственного, не встречала. Но где же она его тогда видела?

Ответ пришел в таком вот походе-вылазке, когда что-то знакомое почудилось уже не в лице Сергея Захаровича, а во всей его фигуре, походке, припрыжке, если точнее. Ну да, припрыжке! Ему бы сейчас что-то в руку правую взять. Только что? Палку? Палицу? Городошную биту? Да нет, конечно, ну и дурочка она все-таки — теннисная ракетка должна быть в руке у Лампиона. Как же она это сразу не вспомнила! Любителей аристократического тенниса в Магадане было немного, но площадка, весьма ухоженная, в парке существовала, говорили, что стараниями могущественного Королева, Директора «Северовостокзолото». Или тогда еще совнархоз был? И видела Нина однажды в парке (год 60-й или 61-й, она еще в школе училась), как сражались на этом корте два элегантных, во всем белом, господина, один высокий, длиннорукий, а другой маленький, прыгучий. Вот маленький и был, конечно, Лампион. А потом Королев уехал, площадку заасфальтировали, теперь только мальчишки и ненормальные взрослые зимой и летом гоняют здесь мяч, а теннис кончился. Но Лампиона она, оказывается, не забыла. А он все тот же, только вместо белоснежной формы на нем из какой-то парусины шортики, маечка-безрукавочка с размашистым «Д» во всю грудь (свидетельство сохранившейся привязанности к родному спортобществу, где он их берет, интересно?) и кепочка из защитного материала с несколько пижонским, длинным и узким, козырьком, из-под которого торчат только нос и подбородок и седые височки выглядывают (и не подумаешь, что престарелый динамовец лысоват.) Кстати, у него и тогда, когда с ракеткой бегал, уже такая же лысина была.

Но перейдем к Софьюшке. Она на этих лежбищах занимает обычно центральное, срединное, что ли, положение: на правом фланге Лампион, она поодаль от него (облюбовала себе пару удобно выкатившихся из преисподней громадных камней), в середке, потому что Нина уходит по берегу далеко влево, чтобы скинуть скорее без свидетелей теплый тренировочный костюм и все прочее, натянуть купальник, если небо хмурое, а чаще — только две легкие шмотки, еле-еле прикрывающие, и загорать, никого не стесняясь (они ведь так не разоблачаются), и даже бретели опустить и лифчик сдвинуть вовсе, когда совсем жарко станет.

А Софьюшка у нас, значит, центровая. Обнажается только до пояса, стесняясь демонстрировать немолодые уже, что и говорить, ноги и вспухший — куда от этого деться! — животик. Но и тут — такая-сякая! — не может преодолеть всегдашнюю расхлябанность и остается в обычном лифчике, что, конечно же, моветон и явно снижает общее впечатление от компании, а Лампиона, может, даже шокирует, но он человек сдержанный, ничего не скажет.

(«Ну неудобно мне в купальнике идти!» — шипит Софьюшка, защищаясь от справедливых Нининых упреков. — «А ты не иди, ты с собой принеси, здесь поменяешь!» — «Ну, знаешь! Может, мне еще шкаф с бельем на себе тащить!» — «Дурища ленивая, безалаберная!..» Но последнее, конечно, про себя, не вслух. Вслух Софьюшку ругать бесполезно — моментально вспыхнет и начнет крушить направо и налево, вся вылазка из-за чепухи расстроится.)

Софьюшка на этих камнях располагалась как на троне, вознесенная над землей, может даже еще удобнее, потому что ноги протянуть может, а захочет, и вовсе приляжет. Фиолетовые — крашеные, конечно, потому что седая уже давно, — волосы спрятаны под красную косынку, но остаются там недолго — торчат жуткими пучками (хорошо что здесь пугать некого), противный белый лифчик и синие тренировочные штаны дополняют этот праздник цвета и изящества, разумеется. Да здравствует Франция! Отречемся от старого мира отряхнем его прах с наших ног…Хотя цвета французского флага и не оправдывают безобразие Софьюшкиного костюма.

Что еще о ней? Все та же преподавательница истории в средней школе, само учреждение менялось уже не раз, хотя это не очень, кажется, принято у учителей, которые обычно как крепостные пашут где начали, но Софьюшке на одном месте не сиделось: они от меня устали, да и я от них (коллег) тоже — надо сменить окружение. Конечно, с ее темпераментом долго в одной среде не удержишься — тут и четверги и понедельники нужны. Та же халупа, то есть комната в коммунальной (коридорного типа) квартире в доме на проспекте Ленина, по внешнему виду которого никак не догадаешься, что передвинули его сюда (перенесли как-то ночью на дирижабле) из небезызвестной Вороньей слободки — и выше центральной сберкассы поставили. Но кто ей даст благоустроенное жилье, то есть однокомнатную квартиру? Во-первых, до сих пор одна — ни мужа, ни детей.

Во-вторых, в каждом коллективе своя очередь на квартиру, и, меняя школы непрестанно или хотя бы время от времени, каждый раз, естественно, становишься в этой очереди последней — чего уж тут ждать? Ну а после того, как достигнет Софьюшка преклонных лет, или раньше того, когда лопнет терпение у завуча последней (больше пробоваться уже негде) школы, и вовсе ни к какой очереди не пристроишься — так что причал у Софьюшки определился до окончания века.

На личном фронте, если такой еще существует у женщин ее возраста, все тот же Виктор, нашелся, конечно, потерянный и оплаканный. А куда он деться-то мог? Это только в большой панике можно было предположить, что он сделает что-то над собой, хотя гораздо разумнее было представить более практичные варианты — в сторожа пошел или в рыбаки, плюнув на собственное искусство, предав его огню.

Однако плюнул Витя совсем в другую сторону. «Ах так? — сказал он про себя, наверное (представим этот мысленный диалог пьяного фокусника с трезвым чертом ночью в незапираемом помещении Магаданского автовокзала). — Вы все гении, а я сутенер, существующий на средства полупомешанной старухи (красится уже), и редкие подарки принимаю, которыми расплачивается сексуальная маньячка, за что я им обеим вместе и каждой в отдельности показываю нелепые фокусы, которых и самому стыдно? Ну, гении, потерпите! Только ты меня, — это насторожившемуся черту, — поддержи и укрепи! А я таким же буду!»

И стал — по крайней мере, старается. Никаких закидонов и шокингов, все правильно по теме и манере. Выставкомы берут его работы без звука, со всех сторон — положительные отзывы. Выставка раз, два, еще одна, на зону проскочить — и можно документы в Союз оформлять. Уже первый официальный заказ Министерства в кармане лежит — балет «Лебединое озеро». И не беда, что Виктор его не видел никогда и не увидит в Магадане, но в кино снято, иллюстраций всяких навалом, а знаменитое адажио по радио часто передают. За три с половиной тысячи и не такое можно послушать.