Чтение онлайн

Корабль был маленький, ему нашлось место лишь в конце причала рядом с американским сухогрузом, береговые матросы сноровисто привязали его к кнехтам и по сходням Маша сошла на берег. С тихим плеском волны разбивались о деревянную пристань, заглушая крики чаек. Над бухтой Золотой Рог сияло голубое небо и плыли облачка. Россыпи ветхих деревянных домишек покрывали облысевшие сопки и сбегали к старой набережной, где вдоль кромки залива тянулась пустая дорога и стояли многоэтажные добротные кирпичные здания, уцелевшие от дореволюционных времен. Из окна рубки желтолицый, узкоглазый капитан в конической соломенной шляпе равнодушно смотрел пассажирке вслед. С маленьким дорожным чемоданчиком она направлялась в дебри извилистых улочек портового города. Капитан знал эту игру назубок. К концу дня на борт его корабля ступит другая женщина, очень похожая на первую, под тем же именем и с теми же документами и до прибытия в Йокогаму будет выполнять те же обязанности буфетчицы, как и сейчас сошедшая. Каждый раз по возвращении в Японию ему щедро платили и переправка таких пассажиров стала его обычной статьей дохода, наряду с грузом сельскохозяйственных удобрений, который он сегодня доставил во Владивосток. Одетая в неброское коричневое пальто, скромную велюровую шляпку и черные баретки, Маша медленно шла по грязной дороге к наспех сколоченной будке пограничного контроля. Там ярко горел свет и у окошка сидел насупившийся молчун в зеленой форме лейтенанта пограничных войск. Маша предъявила паспорт и визу на имя гражданки ГДР Хельги Бауэр и после коротких формальностей ей было позволено пройти через калитку. Она оказалась на длинной асфальтированной улице, образованной с обеих сторон глухими заборами, за которыми кипела портовая жизнь. Оттуда доносились энергичные восклицания рабочих, грохот лебедок, натужное рычанье грузовиков и гудки маневрового паровоза. После недолгого ожидания подошел городской автобус и Маша отправилась в центр. Час был неурочный и мест в салоне всем хватало; усевшись у окна, Маша разглядывала разношерстных попутчиков; за год проживания в Западной Германии она отвыкла от бедности. Лица пассажиров были напряжены, каждый был сам в себе, в руках они держали кошелки или авоськи на случай неожиданной распродажи. Тем не менее, ей показалось, что встретившиеся ей люди, даже обремененные житейскими тревогами, были здоровы, сыты и опрятны. Народная мудрость и смекалка помогали им приспособиться даже к социализму. Наметанный Машин глаз заметил «хвост» — рыжую, со сжатым ртом и прищуренными глазами женщину лет тридцати — одетую, как и большинство, в синий пиджак и черную мятую юбку, из-под которой высовывались кирзовые сапоги. С напускным безразличием она заняла место на скамье слева. Маша не расстроилась и не испугалась; cлежка ожидалась и входила в план игры. Искусство заключалось не в том, чтобы отделаться от «хвоста», но убедить агента, что ведомая всегда находилась перед ее глазами и о никакой подмене и речи не могло быть. Маша вышла на набережной, «хвост» последовал за ней. В дополнение к «хвосту» Маша заметила серую Победу, которая все время кралась за их автобусом по пятам, а сейчас круто объехав его, устремилась вдаль. Кузов машины был покрыт засохшей грязью, двигатель тарахтел и выхлопная труба густо чадила. Двое черноволосых мужчин сидели в ней. Победа свернула в первый попавшийся переулок и пропала из виду. Улица опустела, за исключением нескольких тяжело груженных самосвалов, тянувшихся друг за другом. Маша первый раз в жизни попавшая в знаменитый Владивосток с интересом осматривалась. День был солнечный и ветреный. На правительственных зданиях развевались красные флаги, трепыхались плакаты и лозунги, по неровной изрытой мостовой летел мусор и океанские волны с шумом разбивались о гранитные глыбы. В бухте стояли на якорях корабли военно-морского флота. Ей было видно, что на ближайшем из них краснозвездные матросы драили палубу и красили щит носового орудия, в то время как на берегу их жены, сестры, матери и невесты осматривали каждый магазин на набережной, рыская в поисках съестного и импортного ассортимента. Вдоль бухты вытянулся ряд кирпичных зданий, в первых этажах которых разместились всевозможные магазины. Толпы народу, как пчелы, клубились в их тесных и душных пределах, надеясь на удачу, но выбор был всегда скуден и ограничен, а стящих товаров еще меньше. Но иногда что-то «выбрасывали». Рядом в переулке продавцы сгрузили прямо на тротуар большую деревянную бочку до краев наполненную соленой горбушей. Моментально образовалась очередь озабоченных, мрачных женщин. Соблюдая неписанный этикет, каждая из них стоически, молча и терпеливо ждала своего шанса приобрести тушку рыбы и вечером накормить свою семью. Присев на лавочку, Маша исподволь наблюдала, как через короткое время горбуша была распродана и опоздавшие покупательницы заглядывали внутрь бочки, грустно взирая на ее пустое и липкое дно. Маша была рада, что находится временно в этой стране и чувствовала сострадание к ее обитателям. Между тем Кравцова была здесь по долгу сердца и выполняла важное задание. Неспеша прошлась она по набережной взад и вперед, заглянула в киоск Союзпечать, где купила газету Правда, значок с профилем Сталина и маленький красный флажок, украшенный серпом и молотом. Прошло полчаса. «Вероятно моя партнерша уже на месте и заняла исходную позицию,» решила Маша и двинулась к автобусной остановке. Развернув газету, она стала ждать своего номера, пропуская вперед всех пришедших позже ее и повергая в отчаяние агентшу, которая не знала куда себя деть. Когда подошел нужный Маше автобус, она не изменила тактику, продолжая внимательно изучать заметку «Стройки коммунизма — всенародное дело!» опубликованную на первой странице. В последний момент, когда складные двери стали закрываться, она боком умудрилась вскочить на подножку, оставив сотрудницу МГБ в отчаянии с заломленными к небу руками. Но радоваться было нечему; следом за ними почти впритык катился бежевый Москвич-401. Знакомая ей парочка черноволосых типов занимала в нем передние места. «Тем лучше,» подумала Маша. Стиснутой в давке, ей было трудно дышать. Нос к носу она была прижата к солидной интеллигентной даме в коричневом костюме, в правое ухо ей лезло сопение какого-то закопченного шахтера, в левое ухо жалобно хныкал высокий подросток, в спину врезался угол чьего-то ящика, сзади ее постоянно толкали и над всем довлел запах пота, чеснока и лука. Скосив глаза Маша сумела разглядеть своего двойника. Движением век, полуулыбкой они признали присутствие друг друга. Кто была эта женщина? Какова была ее миссия? Маша не имела право этого знать. Они протолкались поближе и обменялись ручной кладью. Вблизи Маша рассмотрела ее. Конечно, точной Машиной копией она не была, но сходство, усиленное гримом, несомненно было. С расстояния, да еще в похожей одежде, они были неотличимы. Не проронив ни слова, ее двойник сошел на следующей остановке, приняв на себя слежку. Вместе с ней вышел десяток пассажиров и в салоне стало чуть посвободнее. Маша стянула с себя пальто и шляпку и распустила волосы. Автобус поднимался по извилистой дороге в сопки. На подпорках стояли дощатые домики, в их окнах зажигались огни, из печных труб валил дым, оттуда тянуло запахом пищи. Люди постепенно выходили, автобус подъезжал к конечной остановке. Маша накинула пальто на себя. Оно было двухсторонним и теперь она была одета в серый плащ с повязанной на голове клетчатой косынкой. Ее сердце сильно забилось, начинался последний этап ее путешествия к Сергею в Магадан. Она очень соскучилась по своему мужу.

В Магадан можно было попасть только морем. Флагман флота Дальстроя пароход Феликс Дзержинский отвалил от причала вечером того же дня. Маша предпочла не появляться на палубе, а наблюдать отход в иллюминатор. До захода солнца она находилась в своей шестикоечной каюте, пока судно не вышло в Японское море и повернуло на север. Она была одна, ее попутчицы, молоденькие выпускницы Красноярского горного института, ехавшие на Колыму за романтикой, убежали наверх, восхищаясь процедурой отплытия, слаженными действиями экипажа и видом исчезающей земли. Волны и ветер раскачивали корабль, деревянные конструкции скрипели, стаканы для зубных щеток позвякивали в своих гнездах на умывальниках и взвивающиеся фонтаны брызг заливали стекло, к которому прильнула Маша. Скоро вернулись и девушки — все в вымокших платьях — шторм усилился и волны перекатывались через палубу. Быстро познакомились и поставили чай. Оказалось, что милые девушки были коренными сибирячками; у половины из них родители работали в управленченском аппарате на производстве, в учреждениях и организациях, а у самой молоденькой и худенькой по имени Дуся дедушка занимал высокий пост начальника ИТЛ в Оракутане и от этого она немного важничала. Она рассказала, что в своих письмах гебист звал ее к себе, описывая девственную природу края, красоту полярных сияний, изобилие природных богатств и самоотверженный труд советских людей, добывающих драгметаллы на благо социалистической родины. «Дедушка говорит, что у меня на Колыме будет хорошая должность,» хвасталась Дуся, отпивая маленькими глоточками горячий напиток. «Когда я училась в школе, я приезжала к нему в пионерлагерь Северный Артек. Все было здорово, у нас были отличные пионервожатые, но за нами ухаживали фашистки. Они похожи на людей, но они моральные уроды и не имеют права дышать с нами одним воздухом.» От гнева ее прелестное личико нахмурилось и кулачки сжались; вскоре она погрузилась в воспоминания. «Ой, что я вам по секрету расскажу,» внезапно оживилась она, «пока я там была одна очень представительная тетенька мне по вечерам в тазу ноги мыла. Я не давалась и нарочно шлепала по воде, на полу получалась порядочная пенистая лужа, и ей приходилось долго тряпкой вытирать. Вот умора! Дедушка потом сказал, что эта заключенная раньше была генеральшей и должна радоваться, что у нее такая легкая работа. В забое она загнулась бы через месяц. Пусть ценит!» Ее подруги захихикали и от веселья хлопнули в ладошки, ввернула одна из них и остальные в согласии закивали. На этом разговор закончился. Качка усиливалась, не все могли ее хорошо переносить и пытаясь найти облегчение, улеглись по своим койкам. Наутро пароход вошел в пролив Лаперуза, ветер стих, море заметно успокоилось и к концу дня они ошвартовались в гавани Южно-Сахалинска, обменявшись там несколькими тюками и десятком пассажиров. Основной груз, состоявший из стройматериалов, машин, медикаментов, продовольственного и вещевого снабжения и, конечно, пополнения рабсилы взамен умершей, предназначался для Колымы. Осужденные были заперты в трюме, их не выпускали на палубу, но их безмолвное присутствие ощущалось в беготне встревоженных конвоиров с автоматами наизготовку, в свирепых овчарках, рвущихся с коротких поводков, и печальном пароходном гудке, возвещающим время от времени о смерти еще одного зэка. Переход через Охотское море занял четыре дня и к вечеру пятого они прибыли к месту назначения. С высоты верхней палубы Маше открылся весь город. Стоял теплый июньский вечер, начинало темнеть и в сумерках кое-где зажглись огни. Магадан был виден весь — от края и до края. Заходящее солнце вычертило контуры сопок, обрамлявших жилые кварталы, и косыми лучами светило на судоверфи на восточном берегу бухты Нагаева. Маше бросилось в глаза множество новостроек, формирующиеся улицы и проспекты, городу явно не хватало места — даже на вершинах холмов возводились здания. «Это материальное процветание основано на ежегодной добыче десятков тонн золота, олова и урана,» подумала oна, «но какой ценой!» Перегнувшись через борт, Маша глядела, как буксиры медленно подтягивают Феликса Дзержинского к пристани. На берегу стояла толпа встречающих, некоторые из них с букетами полевых цветов, все в праздничной одежде, но мужа среди них не было. Она начала волноваться, лица собравшихся стали сливаться в неясные пятна, лоб ее покрылся потом, руки похолодели. Стиснутая с обеих сторон другими пассажирами, раздираемая сомнениями и тревогой, она сошла на берег. Маше казалось, что после плавания по морю на твердой земле ее слегка покачивает. Стараясь сохранить равновесие, она застыла посреди радостных людей. «Где Сергей?» металось в ее голове. «Он арестован или у него появилась другая женщина? Не могу поверить. Куда мне теперь?» Зрачки ее сузились, руки вцепились в чемодан, невольно она закусила нижнюю губу. Все давно сошли с парохода, толпа рассеивалась, со смехом и шутками прибывшие родственники и друзья расходились по домам. Она стояла одна как перст, покинутая, грустная и одинокая. На причале, чуть поодаль от редеющей толпы расположились два милиционера. Внимательно вглядывались они в лица прибывших пассажиров. Представители власти явно заинтересовались Машей. Перекинувшись между собой парой слов, они подошли к ней и предложили предъявить документы. «Обухова, Аграфена Петровна,» прочитал вслух один из них в ее паспорте. «Что вы здесь делаете?» «Я приехала на работу на прииск им. Тимошенко. Муж должен встретить меня. Он, наверное, задерживается.» Стражи закона задумались. «Сегодня в 16 часов на Колымском шосе была большая авария с жертвами,» сообщил первый милиционер. «Это как раз по дороге в город.» «Возможно ваш муж в числе пострадавших,» добавил второй. «Как его зовут?» «Обухов, Геннадий Гаврилович.» «Хорошо,» первый милиционер черкнул в своем планшете. «Мы проверим его в сводке.» Маша сильно вздрогнула. Плач, вой и стон разорвали тишину. То началась погрузка заключенных, выведенных из трюма парохода. Многие из них от слабости спотыкались. От избытка свежего воздуха и скудной кормежки у них кружились головы. Сноровисто и умело охранники построили оцепление, собаки рычали, солдаты покрикивали, измученные мужчины и женщины, согнувшись, с прижатыми к телу руками торопливо бежали и рассаживались в просторных, добротных грузовиках с большими и широкими колесами, только что прибывшими на берег. Автомашин было около двадцати, все они были марки Dodge, полученные из США по ленд-лизу. Из кабины одной из них выскочил человек и помчался по направлению к Маше. Он улыбался, кричал непонятное и в руке его был зажат букетик фиалок. Маша не могла оторвать от него глаз. Этот человек был ей так знаком, но она не узнавала его. Он подбежал ближе и протянул ей цветы. Маша не могла поверить в свое счастье. Мир поплыл вокруг нее, она покачнулась и потеряла сознание. Это был Сергей…

Маша очнулась на скамейке в его объятиях. Свернутой газетой Сергей обмахивал ее лицо. По видимости обморок длился недолго, солнце еще стояло над горизонтом, в кустах щебетали беспечные воробьи и посадка заключенных на грузовики продолжалась. «Откуда в тундре фиалки?» она поднесла букет к своему изящному носику и вдохнула его аромат. «В городе есть все, даже теплицы с тропическими растениями,» дрогнувшим от любви голосом произнес он. «Ты прекраснее, чем прежде. Как я жил без тебя?» «Tы изменился,» она потянулась к мужу. «Ты много страдал,» у Маши навернулись слезы. «Зато ты похорошела,» Сергей любовался ее лицом. «В Германии хорошие косметологи. Берегись, меня могут украсть,» засмеялась она. «Ты шутишь… Мы уедем отсюда до наступления холодов, когда все будет кончено. Штаб восстания возложил на тебя много надежд.» «Опять о делах,» она положила пальчик на его губы. «Вспомни о своей семье. У тебя растет замечательный сын.» «Как он?» «С ним все хорошо, но он тебя не помнит.» «Ничего, управимся здесь, вернемся домой, появится время и для детей. Уходить из СССР будем поодиночке — ты через Мурманск, я через Архангельск. Все, что возможно, давно скоординировано.» «Как ты скажешь, дорогой. Что у нас дальше?» «Завтра утром мы уезжаем на прииск на место нашей работы. С жильем везде туго и на отдельную комнату нам рассчитывать не приходится. Будем жить порознь в общежитиях. Сегодняшнюю ночь проведем в гостинице. Но уединения и там не получится. Квартиры только для начальства. Для нас, простых смертных, общие комнаты на десять коек. Отвыкла от социализма?» Oна вздохнула. «Еще не поздно. Идем лучше в театр.» «Здесь есть театр?» «Да и очень хороший. Там сегодня дают оперу «Богема» Джакомо Пуччини в исполнении лучших творческих сил столичных театров.» «Как мило, что профессиональные советские музыканты приехали в вашу глухомань развлекать местных ценителей искусств.» «Да нет. Они приехали на Колыму не по своей воле. Все они арестанты осужденные на длительные сроки каторжных работ за контрреволюционную деятельность, международный авантюризм и пресмыкательство перед западом.» Маша закатила глаза и фыркнула. «Как ты себя чувствуешь? Ты просидишь в кресле два-три часа? Если проголодалась, то там есть хороший буфет.» «Со мной все в порядке. Пойдем.» Она подала ему руку, нежно пожала его пальцы и легко встала. Обнявшись, они направились к остановке, ветер толкал их в спины. Перед уходом Маша в последний раз взлянула на шеренги заключенных на сходнях. «Отвратительное зрелище. Рабство социализма.» «Мы боремся за их освобождение, но это случится не скоро. Интересно, кто-нибудь, когда-нибудь ответит за эти преступления?» Лицо Сергея исказилось в гримасе отвращения. «Кстати, я не думаю, что органы забыли о нас. Слишком много вреда мы им причинили. Hас ищут. Мы должны быть осторожны. Если поймают, то пощады не жди — расстреляют.»

Сергей Павлович был совершенно прав. Органы не забыли о них. Оперативно-следственная группа по их розыску усердно работала десятый месяц. Агентов разведки вражеских спецслужб и диверсантов, как их величали в МГБ, искали сотни сотрудников. Работа эта была нелегкой и требовала к себе внимания в любое время суток. Подчас по нескольку недель подряд трудились без выходных, просматривая тысячи дел, проверяя фотографии и сличая отпечатки пальцев. У сотрудников были причины роптать на неудовлетворительное качество исходных данных — фотографии были частенько выцветшими и нерезкими, а дактилоскопическая картотека слишком куцей, она в те годы в СССР только создавалась. Тем не менее гигантское усилие по обобщению всех материалов по этому делу дало плоды — круг подозреваемых значительно сузился. Нельзя было сказать, что преступники были найдены, изобличены и их местонахождение установлено, но личности, похожие на Глебова и Кравцова, были выявлены — их оказалось около сотни во всех концах необъятной родины. Фотографии же их пособницы женского пола у следствия не имелось, кроме словесного описания окаянницы; по картотеке отобрали дюжину подобных лиц — кто-то в Ставрополье, кто-то в на Урале и кто-то в Одессе. После проверки на местах все персонажи оказались непричастными и были освобождены из-под стражи. Однако с Глебовым и Кравцовым следствию улыбнулась удача. Нинель Полторацкая дала дельный совет. «Посмотрите как много вы нашли совпадений. Их сотни, но они рассеяны по всей стране, как горох на городской площади. У наших сотрудников уйдет полжизни проверять всех. Не теряйте времени. Вы разве не понимаете, что эта двоица всегда вместе? Это ключ. Обращайте внимание только на подозреваемых с одинаковыми или географически близкими адресами. Тут-то мы их и сграбастаем.» Она вытянула перед собой свою сушеную лапку, служившую ей рукой, и хищно помахала в воздухе. Начальство одобрило и дало ход ее предложению; как результат данные Глебова и Кравцова хорошо совпали со сведениями на неких Торчинского и Обухова, проживающиx в Колымском крае. Безотлагательно Нинель Полторацкая и Ленинид Никодимов вместе с группой захвата скорым поездом выехали во Владивосток. Что касается муровского сыщика Шраги, то ответственность, возложенную на него тов. Берия, он не оправдал. Взлом сейфа в министерстве вооружения не был раскрыт. После трепки, которую ему задал Лаврентий Палыч, Шрага впал в депрессию, запил, устроил дебош с битьем посуды в ресторане Арагви и попал в милицейскую кутузку. Этот неприятный факт окончательно подмочил репутацию легендарного пинкертона; Берия разжаловал его и бросил на низовку. Таким-то образом дальнейшее расследование легло на широкие плечи МГБ.

Музыкально-драматический театр имени Горького в Магадане сиял огнями. Многоэтажное, бело-голубое, с четырьмя мощными квадратными колоннами и четырьмя статуями рабочих и колхозниц над внушительным фасадом обращенным на ул. Сталина, здание было образцом советского неоклассицизма и одним своим видом призывало прохожих к новым трудовым подвигам. Волею партии и правительства культурная жизнь, отсутствующая в этих краях до победы октября, забила бурным ключом и переливалась через край. Заключенных не только использовали для развлечения лагерного персонала, театр был также объектом престижа руководства Дальстроя. Музыкальный уровень представлений исполняющихся талантливыми невольниками был весьма высок и начальство, приезжающее из Москвы, с удовольствием посещало это замечательное заведение, где творческие силы не уступали коллегам из европейских стран. Зал был полон, блистали люстры, бордовый занавес переливался бисером, публика рассаживались по своим местам, прожектор светил прямо в алебастровый герб СССР, укрепленный над сценой и своим великолепием заставлял зрителей немного прищуривать глаза. В воздухе стоял особый неясный гул, какой бывает в многолюдном собрании перед началом торжества, присутствующие говорили приглушенными голосами и музыканты невзначай пробовали свои инструменты. Все было как в настоящем театре — посетители оделись получше и вели себя достойно, билетерши раздавали всем желающим книжечки с либретто, но у дверей на всякий случай сторожили солдаты-автоматчики, хотя ни одного побега крепостных артистов из театра никогда не было зарегистрировано. Нинель сидела в ложе одна. Никодимов терпеть не мог классической музыки, называл ее «пискней», и ничего кроме хора им. Пятницкого и патриотических песен времен ВОВ не признавал. Уставший после двухнедельного заточения в вагонном купе, этим вечером он предпочел спокойный отдых в своем гостиничном номере, а его молодцы из группы захвата резвились на танцах в доме культуры на улице по соседству. Все были при деле. Одиночество не тяготило стареющую шпионку. Посасывая сладкую конфетку и, приложив к глазам театральный бинокль, она небрежно рассматривала собирающуюся публику. Вот пузатый офицер с погонами подполковника расположился со своей большой семьей, заняв почти весь десятый ряд; выводок непоседливых детишек его вертелся в креслах, не желая смотреть на сцену; их мама в желтом сборчатом платье с кумачовым бантом на подоле безуспешно пыталась утихомирить отпрысков. Вот подтянутый генерал со своей седовласой подругой скромно ждет начала действия; сдержанно он о чем-то ей рассказывает. Вот симпатичная парочка, тесно прижавшаяся друг к другу, да так как будто век не виделись; кавалер в темном штатском костюме, его дама в розовой кофточке и голубой юбке в горошек; влюбленно они склонили головы друг к другу, рука в руке, их сердца бьются в такт. Равнодушный взгляд Нинель было скользнул дальше; теперь она таращилась на головы техников, торчащие из светорегуляторной будки под потолком, да вдруг ее как током ударило! Эта воркующая женщина была ей знакома! Не с ней ли она болтала год назад в здании МГБ? Правда, тогда была ночь, но в бликах света, проникающих с площади, Нинель хорошо разглядела и запомнила ее. Конечно эта была та самая диверсантка! Имя ее так и не было установлено, но рядом с ней сидел Кравцов! Она тут же узнала его, как только он повернул назад голову! Первым порывом Нинель было вскочить и завопить Караул, но потом профессиональная рассудительность взяла верх. Вдруг она ошибается и это просто сходство? Может ей померещилось, ведь так часто разглядывала она его фотографию? Недаром в разведшколе ее предупреждали о подобных трюках человеческого сознания. Нинель решила посмотреть на подозреваемых вблизи и удостовериться. Да вот неприятность, опера уже началась, люстры потухли, свет поубавился, на сцене уже заливались певцы. Среди мужчин в старомодных кафтанах металась босоногая девушка. Она была одета в белый саван и от избытка чувств сжимала голову руками. Но ничто не могло обескуражить профессиональную разведчицу. В Нью Йорке было куда труднее, но справлялась она и там. Подперев кулачком острый подбородок, Нинель погрузилась в размышления. «Ну конечно, это так просто!» хлопнула она себя по лбу. Идея снизошла на нее и требовала претворения. Она раскрыла свою сумочку из крокодиловой кожи, еще не утратившей лоск и глянец Пятой Авеню, и вынула оттуда тюбик с губной помадой. Помада была непростой и флюоресцировала в темноте, излучая нежный голубоватый свет. Это изобретение гаитянских знахарей, занявшее достойное место в арсенале МГБ, было рекомендовано ей советским военным атташе для выполнения специального задания. С его помощью Нинель охмурила Бубундийского посла в ООН в результате чего чудак сделался платным агентом СССР. Сущность изобретения шаманов заключалась в следующем: после захода солнца, в разгар душной ночи, когда плоть жаждет любви и счастья, пылкие обитательницы Гарлема накладывают слой помады на свои сочные рты, чтобы привлечь мужчин и не скучать в одиночестве. Их манящие губы порхают во тьме, напоминая стайки живописных бабочек, каждая по-своему прекрасна; завидев этот танец, самцы теряют головы и, рыча от страсти, бросаются на них без разбору. Одной из жертв таких игр стал вышеупомянутый Бубундийский посол. Нинель закодрила его, намазавшись сапожной ваксой и замаскировав свою костлявость ватным одеялом. За это Политбюро наградило ее орденом Kрасной звезды, который она носила по праздничным и юбилейным дням исключительно в стенах учреждения среди своих коллег. Разведчица спустилась в партер и никем незамеченная поползла на карачках к 9-ому ряду. Нюх не подвел чекисткую даму. Там находились интересующие ее субъекты. Подкравшись вплотную к ногам Кравцовой, она нанесла помадой жирную метку на носок ее ботинка. Это слабо светящееся пятно поможет филерам проследить маршрут негодяйки — таков был расчет отважной разведчицы. Сделано! Теперь пора и назад. Задрав свой угловатый зад в черной шелковой юбке и отталкиваясь локтями, она начала ретироваться. Но вот неудача! Не успела Нинель проползти и десяти метров, как сидевший с краю ребенок подал голос. «Мама, мама, гляди! Это же наш Барсик! Как он сюда дорогу нашел?» «Витенька,» назидательно отвечала его грузная мама. «Твоя кошечка дома спит на своем тюфячке.» «Нет, она здесь,» настаивал Витенька, славный кареглазый карапуз, «она проголодалась и нашла меня. Кушай, кися, не стесняйся, здесь все свои.» Мальчик нагнулся и протянул Нинель свой недожеванный пряник, который, мяукнув, ей пришлось принять открытым ртом. Недаром по искусству маскировки и оперативному мастерству в разведшколе у Полторацкой всегда было «отлично»; привлекать ненужное внимание строго противопоказано в ее ремесле. Продолжая выползать, она, ни разу не поперхнувшись, дожевала угощение и поднялась на ноги лишь у бокового выхода, где за занавеской стоял часовой. С облегчением она разогнула свою уставшую спину и стряхнула сладкие крошки со своих щек. «Не волнуйтесь, товарищ. Я лейтенант госбезопасности CCCP,» предъявила она ошалевшему солдату красную книжечку. «Ничего смешного не нахожу. ЧК не дремлет!» отрезала она, заметив озорные искорки в его глазах. «Продолжайте наблюдение за порядком.» «Есть продолжать!» козырнул служивый и браво вытянулся во фронт. На цыпочках Нинель опять заглянула в зал. Там все было по прежнему. Зачарованная публика внимала происходящему на подмостках. Рудольф и Мими распевали во все горло, купаясь в волшебных лучах театральной луны. Нинель наморщила лобик. Теперь дело было за наружкой. Она побежала искать телефон. Комендант здания провел ее в кабинет директора и оставил одну. Никодимов долго не отвечал; Нинель стала думать, что он тоже ушел на танцы, но терпение разведчицы было вознаграждено и минут через пятнадцать она услышала его заспанный и вялый голос. «Они здесь,» сообщила Нинель. «Я видела их в зале. Вызывайте свою команду. Берем их сейчас же.» Ответом ей была долгая и смущенная пауза. «Моих бойцов сейчас не разыщешь. Они дорвались до местных телок и в данный момент отрываются по полной. Раньше утра в гостиницу не вернутся.» «Что же делать?» безмятежно спросила Нинель. Она ничуть не огорчилась. Одним из ее достоинств было невозмутимое хладнокровие. Никодимов задумался. «Можно позвонить в городской отдел МГБ и попросить подмогу, но сегодня воскресенье и вряд ли кто-нибудь придет. К тому же это дело не их, а наше московское.» «Какое безобразие. Тогда я пойду сама.» Она брякнула трубку на рычаг, крепко сжала губы и проверила боевую готовность пистолета Макарова в своей сумочке. Снедаемая честолюбием, Нинель Полторацкая вышла из театра и затаилась за колонной. Площадь была погружена во тьму безлунной ночи, прохладный ветерок обдувал ее тело, брезжили фонари на столбах. Она быстро стала мерзнуть, на ней было лишь тонкое платьице, но oна упорно выполняла свой долг перед родиной. Немного погодя к ней подошел милиционер и спросил, что она здесь делает. Ее красная книжечка произвела впечатление, Нинель попросила милиционера далеко не удаляться, а ждать ее сигнала. Козырнув, он отошел в соседнюю подворотню и замер там, повернув к чекистке свое лицо. Tянулось время; Нинель не сдавалась, правда, колени ее от ползанья по ковру в зале чуть-чуть саднили. Хлопнула тяжелая дверь, возвещая о конце ее страданий, и народ стал покидать театр. Людской поток густел и ширился; опасаясь быть замеченной, она стояла за колонной спиной к выходящим, рассчитывая рассмотреть светящееся пятно на башмаке диверсантки и последовать за ней. К ее досаде неяркий смешанный свет, приходящий со всех сторон — из окон жилых домов, от фар автотранспорта и других всевозможных случайных светильников — затруднял ее задачу. Пятно было неразличимо, площадь опустела; Нинель потеряла свою цель. Она была горько разочарована, у нее плыло перед глазами, ей стало трудно дышать. Стуча каблуками, подошел тот самый знакомый милиционер и спросил нужна ли еще его помощь? Кивком головы она отпустила любезного коллегу. «Какая упущена возможность!» кляла Нинель своих сослуживцев. Она вздрогнула и обернулась, когда крепкая рука опустилась на ее плечо. Перед ней стоял Никодимов. Лицо его в резком свете уличных ламп казалось осунувшимся и постаревшим. «Мы их найдем,» молвил он, поправляя кобуру пистолета, скрытую под пиджаком. «Там где Кравцов, там же и его пассия. Завтра после обеда мы в полном составе выезжаем на прииск.» «Но в лагпункте его сейчас нет,» поежилась Нинель. «Нет, так вернется,» Никодимов сплюнул. «Я объявил тревогу по всему городу. Поймаем всех троих. Хоть здесь в Магадане, хоть там на прииске — за колючкой, среди заключенных — но поймаем. Нам без разницы…» Чекист крепко потер ладони, вскинул брови и хищно осклабился.

Круглов, з/к Љ Ф-642, точно не знал сколько боевиков в лагере, он знал только свою пятерку. Он полагал, что таких ячеек-пятерок было много; иначе зачем они накопили столько оружия; но разве скажешь что-то определенное глядя на замкнутые, неумытые лица невольников? Тот роковой день начался как обычно — завтрак, развод и долгий марш на работу. Ослабленным голодом и изнуренным непосильным трудом доходягам занимало два часа пройти пять километров по лесной тропинке до полигона. B широкой каменистой долине между двумя безлесными кряжами, 12 часов подряд узники рыхлили ломами и набирали лопатами в тачки золотоносную породу, которую затем откатывали и сваливали на транспортёрную ленту. Двигающаяся на роликах лента должна быть тяжело нагруженной, иначе дневной план по промывке золота не будет выполнен и бригада не получит достаточно хлеба. За этим следил бригадир и зычно покрикивал, «Навались, ребятки!», когда замечал, что лента шла порожняком. Круглов страдал больше всех. Никто не хотел работать с ним в паре, над ним все подтрунивали; он понимал, что вкалывать наравне с другими уже не может. Силы покидали его. Удары кайлом по скальному грунту отдавались в его мозгу, с трудом удерживал он ручки тележки; когда ее катил, колесо вихлялось по трапу, неимоверные усилия требовались, чтобы удержать ее в равновесии; Круглов чувствовал, что выдыхается. Только вчера он приходил в амбулаторию и умолял фельдшера дать ему хоть один день отдыха. Заметив на деснах и на ногах его признаки цинги, эскулап заявил, «Не пьёшь стланик, потому похудел. В стланике витамин Ц содержится. Он от всего лечит и везде растет. Пойди, набери, поправишься. Олени, медведи и волки в лесу его жрут, а ты что хуже?» И фельдшер с превосходством похлопал з/к по его тощему плечу. Силы покидали Круглова с каждым днем, но желание отомстить властям за свою разрушенную, испоганенную жизнь не ослабевало. Когда же настанет этот день? Он отчаянно ждал восстания, но оно все не начиналось. Вкатывая тачку в гору, он почувствовал себя особенно плохо: сердце заколотилось как бешеное, закружилась голова, свет померк в глазах, рассудок помутился. Он проковылял ещё несколько шагов, колесо соскочило на грунт, руки его разжались и с ненавистью оттолкнули тачку. «Довольно!» утробным голосом вскричал он и стрелой помчался в старый забой, там где был оружейный тайник. Его oтчаянный порыв привлек внимание других. Случилось небывалое, раб бросил работу и протестовал! Его товарищи по несчастью застыли как вкопанные, их челюсти отвисли, с изумлением глазели они на дерзкого ослушника. «Ишь какой прыткий,» прокомментировал его рывок бригадир. «А говорил, что недоедает. Ужо всыплю ему по первое число, как вернется.» Нагибаясь и помогая себе руками, Круглов энергично взобрался по откосу и пропал в черной дыре тоннеля, откуда вынырнул через минуту преображенным. Он стоял на пороге пещеры с винтовкой в руке, оглядывая мир, который ему предстояло освободить! Все рабское спало с него, глаза его сияли, тело наполнилось силой, вечно сгорбленная спина распрямилась! Он поднял винтовку над собой и помахал ею, как бы приветствуя тех, кто снизу с немым восхищением смотрел на него. «Это восстание! Восстание началось!» пронеслось в толпе; некоторые из них — посвященные — понеслись туда, где стоял ликующий Круглов. В мгновение ока все 50 винтовок были розданы и заключенные бросились на охрану. До самого последнего момента вохровцы не замечали презренных рабов. Часть оцепления, размещенная ближе к шахте, находилась на вершине гребня. Оттуда охранники не могли видеть входа в забой и радостного Круглова. Остальная часть охранной роты, расположенная на противоположной стороне полигона, заметив непорядок, выпустила несколько очередей в непокорных, не причинивших им много вреда. Сопротивление было быстро сломлено: перепуганные густотой винтовочных выстрелов вохровцы запросили пощады, их сослуживцы на другой стороне бежали в сопки; те кто не успел лежали в лужах крови, их оружие перешло в руки народа.

Восстание — какое это емкое слово… Оно означает последний порыв отчаявшейся личности, оно означает отказ от себя, оно означает рывок из беспредельной глубины безнадежности. Рабы, идущие на смертельный штурм, как на праздник, да еще с винтовками в руках — неизмеримая сила. Они заставляют хозяев трепетать, сомневаться и искать уступок. У рабов отняли все, тем самым сделав их сильнее самых сильных. Теперь им нечего терять. Они больше не боятся своих угнетателей.

Весть о побоище в долине Глебову принесли уцелевшие вохровцы, час спустя прибежавшие в лагпункт. У ворот их неодумевающие коллеги поначалу не признали своих дружков и, прицелившись из пулеметов, прикрикнули на них, но потом рассмотрев синие мундиры и расстроенные лица милицейского воинства, впустили к себе. Заслышав плохую новость на вахту прибежало лагерное начальство. Размазывая кулаками слезы, горемыки рассказали о захвате заключенными их автоматов и невесть откуда взявшихся у з/к винтовках. Взволнованный Волковой побежал в свой кабинет радировать в Магадан, предварительно приказав Глебову — Торчинскому объявить тревогу, переводить лагерь на военное положение и начать расследование. По пути в казарму охранной роты Глебов призадумался. События вышли из-под его контроля и понеслись как лавина, захватывая все с собой. Преждевременно, непредсказуемо и во вред идее. Вспышка доведенных до отчаяния рабов сорвала тщательно организованный заговор. Что делать? Усмирить эту бригаду и, ожидая условленного часа, позволить чекистам железом и свинцом растоптать народное возмущение или без промедления поднять знамя восстания? Вождь выбрал безотлагательные действия и борьбу до последней капли крови, а там видно будет. «Может быть,» надеялся он, «заслышав о мятеже, поднимутся наши соседи? У них тоже разработаны планы и накоплены сотни единиц стрелкового оружия. Тогда это будет серьезная война.» При входе в казарму стоявший на небольшом деревянном возвышении дневальный отдал Глебову честь. Большое помещение было залито солнечным светом. Двухярусные койки, аккуратно заправленные серыми одеялами с белоснежными наволочками на подушках, были расставлены словно по линейке. Почти задевая головой висевший позади портрет Сталина, отрывисто и заученно солдат отдал рапорт. «Передай старшине,» выслушав его, проинструктировал Глебов, «чтобы рота размещала вернувшиеся вечером бригады в бараках. Приказ командира — не выпускать заключенных до утра. 6-ую бригаду не ждать. В лагерь они не вернутся и останутся ночевать в лесу. Запомнил?» «Так точно, тов. майор!» гаркнул дневальный. «Так держать,» вполголоса добавил Глебов и, не объяснив свое намерение, отправился на полигон. До вахты было недалеко. «Опасно, тов. Торчинский,» отпирая калитку, остерег его веснушчатый часовой и долго смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом. Было позднее утро короткого северного лета. По сторонам натоптанной глинистой дороги зеленел бурьян. Справа подальше сквозь заросли низких, изогнутых деревьев и кедрового стланика блестел небольшой ручеек. В траве на его берегах расцветали одуванчики, ромашки, мелькали шляпки грибов. Воздух был наполнен гомоном птиц. Среди гусиных стай мелькали рябчики, дрозды и пеночки. Они прилежно выводили птенцов, чтобы осенью вместе с потомством снова улететь в теплые края. Дорога привела его в долину. Эта плоская, перерытая траншеями котловина, со следами колоссальной деятельности по добыче золота была безлюдна. С перевала Глебов разглядел остановившийся транспортер, кучи породы, сверкающий поток воды в желобе и десяток обобранных трупов вохровцев, валявшихся там и сям. Осматриваясь кругом, он подошел к шлюзу промывочного агрегата. Разбросанные лопаты и тачки, пятна крови на земле, обрывки одежды свидетельствовали о бурных событиях, которые произошли здесь недавно. Тишина стояла неописуемая: ее прерывал лишь шум ветра в вершинах сопок, журчанье ручья и клекот птиц в небе. Краем глаза Глебов уловил движение и обернулся. С другого конца долины, из опушки лиственного леса к нему направилась группа людей с винтовками наперевес. Вид у них был угрожающий: рты плотно сжаты, глаза полны гнева, брови сердито нахмурены, на измазанной одежде у всех блестели ножи. Глебов спокойно ждал, пока они приблизятся. Они остановились в десяти шагах, разглядывая пришедшего. «Торчинский к нам пожаловал,» язвительно высказался один из них, доходяга неопределенного возраста, выше среднего роста и восточной наружности. «На разведку пришел, гад!» подскочил к Глебову другой, хворый ханыга, похожий на ходячий скелет, и замахнулся прикладом. «Покончить нас собираешься?!» загудела ватага. Вождь легко вырвал винтовку из рук обессилевшего человека. «Торчинский — мое ненастоящее имя. На самом деле я ваш друг. Это я спрятал в забое винтовки для вас, чтобы вы подняли восстание. Где Круглов и Пилипенко? Позовите их. Они меня знают.» «Врешь ты все, коммуняка,» выступил вперед высокий, темноволосый горняк. Мощные бугрящиеся мышцы угадывались под его ватником. «Ты Пилипенко,» парировал Глебов. «Припомни, что я говорил тебе, Круглову и Перфильеву в том забое год назад,» Глебов указал наверх, где чернел вход в шахту. «В коробку из-под зубного порошка вы собирали золото, на которое мы купили для вас оружие. Ты не мог видеть меня тогда, я был в темноте. Верно?» Пилипенко смутился и потупил голову; упрямство не давало ему признать свою ошибку, однако голос его смягчился. «Перфильев сейчас на другой шахте, а Круглова больше нет,» молвил он басом. «Убили в бою?» «Нет, умер от радости,» со скупой слезой рассказывал украинец. «Сердце у него изношенное было. Так сильно суетился, что сжег себя за один час. Побледнел, ойкнул и повалился мертвый.» «Уже отпели, закопали и крест поставили,» сказал кто-то из задних рядов. Наступило продолжительное молчание. «Грустно. Вы выступили слишком рано и без приказа.» «Это Круглов. Мы думали, что он знает. Так ведь?» подал голос Грицько, жилистый, невысокий земляк Пилипенко. «Сделанного не вернешь,» Глебов обвел глазами одухотворенные лица повстанцев. Они больше не были рабами; они превратились в стойких борцов. «Остается одно — рваться напролом. Я пришел вам помочь. Сегодня к концу дня мы должны расширить восстание, связаться с остальными бригадами и экипировать их. Я покажу вам, где находятся тайники с оружием. Мы раздадим винтовки всем кто желает присоединиться к нам. Предлагаю вооруженным повстанцам построиться в колонну и следовать за мной на ближайшую делянку. Это в 9-и километрах отсюда к юго-востоку.» «Блатные бузят, что с ними делать?» спросил Грицько. «Половина разбежалась, остальные хотят вернуться в бараки; мы, мол, здесь ни причем; восстание не наше.» «Тем, кто не с нами, скатертью дорога; мы никого не держим,» Глебов сжал кулаки и расставил ноги пошире, готовый к схватке. «Тех, кто нарушает порядок — строго дисциплинировать, вплоть до расстрела.» В ответ раздался озадаченный гул голосов, «Ишь как, кончать значит их будем, больше не побалуют,» донеслось из толпы, потом оттуда прорезался мальчишеский дискант, «Как вас величать, товарищ?» «Называйте меня Вождь. Называйте меня Юрий Иванович. Называйте меня товарищ. Товарищ — хорошее русское слово, правда, испохабленное большевиками.» Он одернул свой китель и прокричал, «Мы дойдем туда через два часа! В колонну по три становись!» «Мы не можем сейчас идти, Юрий Иванович, «раздались извиняющиеся возгласы. «У нас уха варится…» Глебов засмеялся. «Это очень важно. Отставить мою команду! Приступить к приему пищи! Где это?» «Да вот тут недалече.» И Глебов последовал за ними в глубину леса. На широкой травяной поляне горели костры. Из котелков, подвешенных на жердочках, валил аппетитный пар. Вокруг них расположилась вся бригада. Они сидели, лежали, гуляли, курили, болтали, но никто не гнал их на работу. Люди наслаждались покоем. Над ними раскинулось голубоватое летнее небо, лучи неяркого северного солнца согревали их, в небе курлыкала пернатая живность и возле речки расселись умельцы-рыболовы, которые выдергивали оттуда вкусных пескарей. Наловленное ими тут же передавалось любителям-поварам, которые очистив рыбок, готовили следующую порцию варева. Один из повстанцев подал Глебову консервную банку с ухой. Жесть была горячей; обжигая пальцы, он с трудом удержал емкость. Обдувая суп, Глебов через край выпил его без остатка. Жидкость была несоленой, но имела хороший вкус и питательные свойства наваристой, пахнущей костром ухи. Он почувствовал прилив сил и тут же поднялся. «Долго не засиживаться,» взглянул на свои наручные часы Вождь. «Это почему же?» встрял ширококостный, приземистый мужик со сплющенным, кривым носом. Нечесанные черные волосы спадали на его лукавые, злобные глазки. «Теперича свобода. Начальство вона без сапог голяком валяется.» Закорузлым толстым пальцем он ткнул туда, где вороны клевали раскиданные по полигону трупы конвоиров. «Свободу добыли не вы,» резко ответил Глебов. «Мы, подпольная антисоветская организация, решаем, что делать с нашей свободой. Блатные нам не нужны. Если будете мешать, народ призовет вас к порядку.» «Но, но ты не балуй! Деловой думаешь? Мы тебя сичас перышком порежем,» пахан встал и направился к Глебову, длинная финка поблескивала в его кулаке. Тот не колеблясь вырвал винтовку из рук повстанца, мгновенно приложил ее к плечу и нажал на спусковой крючок. Заслышав выстрел, бригадники повалились наземь, напуганная рыба перестала клевать, хлопая крыльями взлетела стая гусей и долго по долине гуляло отраженное эхо. Пуля попала бандиту в сердце. Он упал навзничь, кровь скапливалась под ним и медленно уходила в грунт, рука с ножом вытянулась к предполагаемой жертве. В своем последнем рывке он застыл навсегда. В нависшей тишине прозвучала команда Глебова, «У нас имеется всего полдня. Доедайте и пойдем…»

Шли легко по бездорожью, благо было сухо, ни пыли, ни слякоти; однообразно тянулись сопки с голыми зазубренными вершинами, попадались узкие долины, по дну которых петляли мелкие ручейки. Через два часа ходьбы путешественники натолкнулись на заболоченную котловину. На ней росли скрюченные карликовые березки, елочки и ольшаник, над кочками клубились тучи комаров. Решили обходить болото стороной, там где виднелся скальный кряж. С высоты его перед ними открылась покатая равнина с волнистой грядой холмов; на ней работали люди. «Почему их так мало? Их должно быть больше ста,» недоумевал Грицько. «Остальные в забое,» невесело объяснил ему Пилипенко. «Там хуже всего бурильщикам. Целыми днями они вдыхают каменную крошку, через два-три года у них развивается силикоз, и они больше не жильцы. На их место пригоняют новых рабов.» «А это кто?» его кореш указал на рабочих, по одиночке выскакивающих из зева тоннеля. Они толкали нагруженные до верха тачки и вываливали содержимое в «промывочный прибор». «Это откатчики, как ты и я. Что не узнаешь? Кормят нас плохо, всегда мы голодные, а вкалываем от зари до зари.» Десятка полтора конвоиров замыкали кольцо оцепления. Рядом на бочке группа блатных резалась в карты. Им было весело. Они ржали во все горло и некоторые отплясывали трепака. «Я поговорю с бойцами,» Глебов обратился к Пилипенко, которого назначил старшим. «Может быть обойдется без крови. Вы, ребята, подползите ближе, нацельте винтовки, если я в беде, то стреляйте. Вы опытный военный. Ведь вы воевали на Белорусском фронте? Меня именно там арестовали.» «Меня взяли в Польше в конце 44-ого, в тот день, когда назначили командиром батальона,» Пилипенко с ненавистью скрипнул зубами. «Забрали прямо из блиндажа, лишили всех наград и впаяли 25 лет каторги.» Они обнялись. «Пора поквитаться с советскими,» сказали они почти в унисон.

Было начало второго, полуденная теплынь достигла 20-ти градусов, глаза солдат щурились от яркого солнца, лица блестели, гимнастерки на спинах потемнели от пота, ноги прели в кирзовых сапогах. Внимание служивых было поглощено охраной порядка, монотонными движениями катальщиков-заключенных и поведением караульных собак. На блатных охранники почти не смотрели — они были союзниками, заставлявшими политических работать. Tень, появившаяся сзади, заставила их повернуть головы. «Откуда вы, тов. майор?» обеспокоились вохровцы, завидев Глебова, возникнувшего словно из-под земли. «Я вас снимаю с охраны объекта. Постройтесь и немедленно возвращайтесь в лагпункт.» «Как же заключенные, тов. Торчинский?» изумился сержант. «Они никуда не убегут. Я посмотрю за ними.» Солдаты недоумевали, но не покидали пост. «Нет, так не пойдет,» возразил сержант. «Приказ неправильный и выполнять мы его не будем. Никуда мы не пойдем. Мы вас задержим и вечером после конца смены отправим к Волковому. Он разберется. Недаром говорят, что вы жалеете з/к.» Сержант навел на безоружного Глебова свой автомат. «Арестовать и посадить в штольню до вечера.» Двое вохровцев отконвоировали своего недавнего командира в боковой тоннель шахты и оставили в темноте. «Вот незадача,» сетовал Глебов, наощупь исследуя место своего заключения, но выхода из этого короткого каменного мешка не было. Время от времени мимо него со скрежетом и визгом проносились вереницы рудокопов, толкающих наверх тяжелые тачки. Здесь было холоднее и вскоре от резкой перемены температур Глебов стал зябнуть. Он присел на корточки, наклонил голову и глубоко задумался. Мысли его унеслись в далекое прошлое как иногда бывает в сновидениях. Воспоминания о прежней жизни разворошили его душу. Ему пригрезилась его любимая жена и их мучительное расставание. Слезы закапали из его глаз и он их не утирал. Какая у него сложилась нелепая жизнь, корил он себя во сне. Он застонал от душевной боли, но не мог открыть глаза. Темную, галдящую пустоту его одиночества прорезали выстрелы. Глебов очнулся и поднял голову. «По видимости Пилипенко начал атаку,» решил он. В ответ на дружный винтовочный залп последовало несколько нерешительных автоматных очередей, потом нечасто защелкали одиночные выстрелы. Короткий бой длился минуту, но вокруг все надолго cтихло. Больше никто не гнал по трапу тачек, замолк грохот отбойных молотков, замерли, доносящиеся из глубины забоя, человеческие голоса. Но нет; c победным Ура в подземелье ворвались повстанцы. Они не заметили Глебова и побежали вниз к своим удивленным собратьям. Щурясь от яркого света, Глебов вышел на поверхность. Перед ним предстала знакомая ему ранее картина: полуголые мертвые тела конвоиров, с которых бывшие заключенные стаскивали сапоги и солдатское обмундирование. «Где ваш старший?» спросил Глебов одного из них. «В забій побіг,» певуче ответил тот. «Cвого друга шукає.» Поблагодарив, Глебов пожал плечами. «Где его там сейчас найдешь?» Между тем по одному, по двое, по трое невольники стали выходить на солнечный свет, на свежий воздух, на ласковую природу под голубым ясным небом. Покачиваясь от усталости, доходяги опирались друг на друга. «Они не вояки,» глядя на них, думал Вождь. «Им требуется медицинский уход, обильное питание и длительный отдых.» Толпа нарастала, пока все не поднялись на поверхность. Глебов заговорил с оказавшимся рядом Перфильевым, сизоносым дородным человеком среднего роста. «Отберите 50 самых здоровых мужчин, умеющих обращаться с оружием. Я отведу вас к тайнику. Это недалеко.» Перфильев оказался народным вожаком, знал своих людей наперечет и острым внимательным взглядом быстро выявил необходимых стрелков. Это были 25-летние парни с опытом боевых действий против немецко-фашистких захватчиков. С готовностью они вызвались в ополчение, предпочитая смерть в бою многолетнему гниению на каторге. Схрон находился в заросшей папортниками расселине между двух сопок. Раскопав грунт, повстанцы вытащили завернутые в брезент ящики с оружием и боеприпасами. «Теперь мы сила,» произнес Глебов, построив на полигоне оба отряда. «Но это не все. Мы должны сегодня вооружить еще две бригады. Время не ждет,» добавил он, взлянув на свои часы. «Шагом марш!» Внушительная масса людей сдвинулась с места. Половина из них была вооружена. От топота ног замолк треск насекомых в лесу и оборвался надоедливый звон комаров. Испуганно озираясь по сторонам, заметались в воздухе встревоженные птицы. Cовсем близко серебристо журчал ручеек, провожая восставших в их трудный путь.

С пополудни зарядил мелкий дождь, небо, затянутое хмарой, не обещало просвета, дорога превратилась в размытую глинистую колею. Московские чекисты покинули Магадан после обеда. Ничего лучшего, чем крытый брезентом дизельный грузовик с узкими жесткими скамейками поперек кузова Дальстрой им предоставить не смог. Упорно они продвигались к цели, мотор натужно гудел, машину кидало на выбоинах и ухабах, отдаваясь в многострадальных и избитых ягодицах пассажиров. Временами грузовик застревал в грязевом месиве, тогда приходилось высаживаться и подкладывать под колеса кустарник и тонкие стволы берез. Упираясь своими щегольскими полуботинками в размокшую глину, молодцы из группы захвата толкали рычащее транспортное средство вперед и вновь продолжали путь. Но великое желание захватить Глебова и Кравцовых и получить награду затмевало все неудобства. К семи часам вечера уставшие москвичи добрались до места назначения. Дождь к тому времени давно прекратился, солнце спряталось за горизонт, но высокое матовое небо было светло. У ворот с надписью «Прииск им. Тимошенко» они остановились и предъявили караульным свои документы. Никодимов спросил начальника лагеря. «Тов. Волковой у себя дома в поселке,» дежурный указал на небольшое скопление построек метрах в ста от них. Никодимову опять пришлось залезать в кабину. Задребезжав, затарахтев, в клубах сизого дыма грузовик довез их до населенного пункта. Дороги были сухими, тучи обошли эту местность стороной; не замаравшись в слякоти Ленинид и Нинель поднялись на крыльцо небогатого оштукатуренного домика под двухскатной крышей. Парнишка лет 14-и в сатиновых шароварах и ковбойке отворил им дверь. Пришедшие коротко представились. «Пап, это тебя!» крикнул подросток в глубину жилища. В переднюю вышел хозяин — высокий нечесаный шатен с помятым лицом и тяжелым взглядом. Он был в защитного цвета галифе, хромовых сапогах и в синей майке. Хозяин было пригласил гостей за накрытый стол, но Никодимов прервал его. «Тов. Волковой,» заявил Ленинид после того как были закончены необходимые формальности, «вам знаком майор Торчинский?» Начальник лагпункта, предчувствуя недоброе, кивком головы признал такой факт. «Но он сейчас не в лагере. Я телеграфировал о происходящем высшему руководству.» «Вам знаком инженер Обухов?» потеряв свою хваленую выдержку выпалила Нинель. Ее трясло от возбуждения, как легавую на охоте. «Да, Обухов часа два назад вернулся со своей женой из Магадана.» «Это отъявленные враги советской власти. Мы обязаны их найти, обезвредить и задержать.» «Мы за вольнонаемными не следим. Обухов разделяет жилплощадь с Веретенниковым.» «Кто такой?» подскочила Нинель. Волковой замолчал, собираясь с мыслями. «Веретенников — вольнонаемный с Урала. Коммунист. Он у нас пять лет. Хорошо зарекомендовал себя на работе. Политически грамотен. Ни в чем плохом не замечался.» «Похоже, что обычный советский человек. Мы ним побеседуем. Он мог бы нам что-то рассказать о своем соседе,» Никодимов потер свои руки. «Обуховы — опасные преступники и вооружены. Лучше их брать поодиночке. Давайте начнем с мужа. Вызовем его в к вам под каким-нибудь предлогом.» Волковой изъявил живейшую готовность. Он подошел к телефону, висящему на стене, и, набрав номер, связался с дежурным. «Пришлите ко мне в кабинет Обухова. У меня для него срочное задание. Да, немедленно… Выполняйте…» «Вам не нужно туда идти, Петр Петрович,» вкрадчиво остановил его Никодимов, увидев, что тот снял свой китель со спинки стула и стал одеваться. «Дальше мы все сделаем сами. Ждите нас здесь.»

Неразлучная чекисткая пара, разгоряченная погоней, предвкушая похвалу, славу и почести, была готовы наброситься на близкую добычу. Однако, попрощавшись с хозяином и выйдя за порог, они оцепенели. Высокая женская фигура в светлом платье с синим платочком на коротких волосах шла по деревянному тротуару. Она несла продуктовую кошелку. Заметив выбежавшую из барака белоголовую девочку с прыгалками в руках, женщина, достав маленький кулек, угостила ее пригорошней конфет. «Это та самая диверсантка из театра. Она здесь,» прошептала в ужасе Нинель. «Вдруг она меня узнает? Тогда все пропало.» «Не паникуйте,» образумил ее Никодимов. «Они у нас в руках. Им некуда деться. Вопрос сейчас только о методе их ареста. Спрячьтесь в кузове грузовике. Мы возвращаемся в зону.» Прежде, чем они отъехали, двое из числа приехавших с ними держиморд выпрыгнули на землю. Cо скучающим видом они уселись на лавочке, окруженной бурьяном. Зыркая по сторонам и все замечая, оба закурили. В Чикаго или в Майами они сошли бы за гангстеров — тупые свиные глазки, узкие лбы, свирепые хари и несуразно огромные тела.