Чтение онлайн

«Это японская винтовка — тип 38 Арисака, наше основное оружие в дополнение к автоматам ППШ 41. Заряжается сверху. Пять патронов, шестой в ствол. Прицельная дальность 400 метров,» объяснял Глебов своим питомцам. Он стоял на бруствере и щелкал затвором, иногда прикладывая винтовку к плечу. «Цельтесь под обрез в яблочко,» говорил он, указывая на ряды мишеней, установленных на противоположной стороне стрельбища. «Совмещайте прицел, мушку и мишень, задерживайте дыхание и плавно спускайте курок. Отдача у Арисаки легкая, нo спусковой крючок тугой.» Бледное северное солнце светило на обширную долину между сопками, заросшими снизу доверху березняком. В широких падях между ними темнела гущина хвойного леса, у подножья протянулось болото, образующее берег ручья. Курсанты лежали ничком на глинистом грунте, острые камешки вдавливались в локти, колени и животы, валуны были подложены под винтовочные стволы. Кое-кто из них, знакомый с винтовками Мосина, нашел винтовки Арисака более удобными в обращении. Большинство имело военный опыт, но нашлось около пятидесяти бойцов, которым потребовалась дополнительная тренировка. Занятия проводили попеременно Глебов и Кравцов. Последний, сидя сейчас на камне, поправлял заевший затвор винтовки одного из учеников. Ночью прошел дождь, но к полудню земля просохла. Лагерь находился рядом, по другую сторону забора из колючей проволоки. Часовые на вышках, на этот раз охрану от внешнего врага несли сами заключенные, могли видеть обмазанные штукатуркой бараки, уличную слякоть, прогнившие доски тротуаров и развевающийся на мачте трехцветный русский флаг. Но их внимание было обращено на луг, где их товарищи, готовясь к войне с советскими, проходили обучение стрельбе. Стреляли залпами и поодиночке, потом шли проверять мишени. Попаданий было не так много, а в десятку почти никто не попал. «Откуда штаб такую рухлядь выкопал?» ворчали плохие стрелки. «Нам бы лучше самозарядные винтовки Токарева.» «Я слышал,» поделился жилистый молодой человек, успевший отпустить бородку и усы, «что две тысячи единиц такого добра,» он презрительно фыркнул и уголки его рта вздернулись в кривой усмешке, «были секретно доставлены из Японии.» «Это так,» вступил в разговор доходяга с суровым лицом. Два месяца свободы не вернули ему сил и здоровья. Он сутулился и покашливал в кулак. «Рассказывали, что после капитуляции империи Восходящего Cолнца оружие валялось на улицах и армейские склады стояли без присмотра, кому нужно — подходи, забирай, не ленись. Я слышал, что русские сумели унести столько, сколько смогли и отправили ящики с винтовками и боеприпасами в колымские лагеря.» «Ты очумел. Откуда в Японии русские?» удивился заросший молодой человек. «Как откуда? Русские есть везде. Особенно много уехало за границу после революции. Два миллиона по всему миру разбежалoсь.» «И в Японию?» «Да,» отвечал доходяга. В прежней жизни он был успешным писателем, умел выискивать факты и обобщать информацию. «Вначале на Хоккайдо появились православные священники. Они пришли в середине 19-го века, окрестили 30 тысяч туземцев и построили в г. Хакодате церковь и больницу. Мало их было, но после победы октября в России диаспора непокорных сильно выросла. Удирали все кто мог.» Спотыкаясь о луговые кочки, мужчины медленно побрели назад к своим позициям. Солнце временами скрывалось за облаками, но порой лучи его пробивались через толстую серую пелену и становилось жарко. Могучие синеватые сопки, прохладные темные ущелья, рокот реки и заросли дальнего леса окружали их, но красоты природы не отвлекали от горестных мыслей. Прошло два месяца с момента восстания, но что будет с ними дальше? Глебов и Кравцов издали подмечали хмурые, безотрадные лица идущих. «У всех у нас, как перед смертью, тяжело на сердце,» подытожил общее настроение Сергей. Глебов положил руку ему на плечо, «Другого выбора нет. Только вперед.» «Наши войска готовы?» пряча улыбку, Сергей взглянул на курсантов. «Патронов не хватало для настоящей тренировки. Но все же парни боеспособны. Не дрогнут и не побегут. Беда в том, что они не хотят уходить, чтобы освобождать соседний прииск. После слияния с женской зоной многие завели себе походных жен и с ними трудно расстаться даже на один день.» «К сожалению придется. Когда выступаем?» «Послезавтра,» дыхание Вождя сделалось тяжелым, лицо напряглось.

После полудня в сером небе пролетел легкий краснозвездный биплан. Тарахтенье его поршневого мотора привлеклo всеобщее внимание. К самолету повернули головы, следя за его полетом. От хвоста машины отделилось белое пушистое облачко. Листовки, кружащиеся в безветренном воздухе как большие снежинки, оседали на верхушках деревьях и на окружающих сопках, на опустевшем лугу и болоте, падали они и в лагерь. Повстанцы смеялись и грозили кулаками, но были среди них и те, кто со страхом смотрел биплану вслед. Листовки подбирали, читали и затем каждый использовал полезную вещь по-своему усмотрению. Они были напечатаны крупным шрифтом на газетной бумаге. В них значилось: «Заключенные! Не поддавайтесь на провокацию антисоветчиков и вражеских разведслужб. Советская власть единственная, кто может говорить от имени народа. Не забывайте, что мы победили фашизм, победим и всех наших врагов, внутренних и внешних! Немедленно возобновляйте работу на благо построения справедливого и гуманного социалистического общества. В странах капитала человечество тоскует и мечтает об установлении советской власти, а вы получили счастье и свободу от ваших отцов. Социалистическая родина прощает вам ваш прогул. Мы наблюдаем за вами. В знак того, что вы принимаете наши условия снимите триколор и поднимите на мачте наш красный советский стяг. Выше знамя социалистического соревнования в борьбе за перевыполнение плана по добыче руды! Да здравствует Советское правительство и его ленинское Политбюро! Да здравствует коммунизм!»

Наступал вечер; в голубоватом небе угасало солнце; его слабеющие лучи едва проникали через мутное оконце в комнатку, где ютились Кравцовы. В углах и под потолком сгущались тени, но ни керосина для лампы, ни свечей не было. Хозяева сидели на кроватях напротив друг друга и ужинали. На тумбочке между ними была разложена нехитрая снедь, которую принес Сергей и состряпала Маша — ломти медвежатины, репчатый лук и жареная на жиру картошка. Хлеб в лагпункте кончился месяц назад, а за ним неделю спустя и соль; ничего, терпели. Успешная охота оказалась бльшим подспорьем, чем предполагалось вначале; среди заключенных нашлись егеря, они промышляли лосей, баранов и медведей. Туши доставляли в столовую и разделывали; затем каждый готовил на свой вкус. Острым ножом Сергей нарезал последнюю луковицу, накрошил ее в тарелку и зацепил кусок мяса. Прожевав и запив колодезной водой из кружки, он со стуком поставил ее на стол и проговорил, «Послезавтра выступаем.» «Я устала от всего этого,» не сразу ответила Маша и в глазах ее заблестели слезы. «Я хочу вернуться домой к своему сыночку; туда где жизнь спокойна, люди дружелюбны и в магазинах полно товаров. Я хочу в Германию.» Она тяжело вздохнула и, протянув руку, кончиками пальцев погладила мужа по щеке. «Тебе все равно? Ты не интересуешься и никогда не спрашиваешь о нашем Ганечке.» «Почему ты так говоришь?» Сергей вопросительно взглянул на нее. «Я не хочу тебя теребить; нам обеим тяжело, но я не знаю, когда мы к нему вернемся.» «Как не знаешь?» на лице Маши появилась гримаска досады и огорчения. Она отвела взгляд, четко очерченные брови ее сошлись на переносице, глаза потускнели и уголки губ опустились. «Ты же дал мне слово, что после Колымы мы возвращаемся в Гослар и будем там жить до старости.» «Да, я всегда любил Германию. Это моя вторая родина. Я не забыл дядю Фридриха и его рассказы о революции, я помню моего брата Бориса и его семью. Где они сейчас? Мы так и не узнали.» С рассеянной улыбкой он скрестил руки на груди. «Мир сильно изменился за время моей жизни. Распалась старая великая империя и на ее месте возникла новая, которая быстро приходит в упадок по причине своей бесчеловечной сущности. Абсолютная власть всегда жестока и не всякий народ смирится с ее произволом. В Европу социализм был принесен на броне советских танков; долго это политическое устройство там не продержится. В Cовдепии же народ другой; здесь социализм может переродится во что-то неизвестное, не обязательно лучшее.» Маша не отвечала, опустив голову, она убирала со стола. Ужин был съеден, Сергей закурил. За окном сгустились сумерки, в комнатке потемнело, супруги лишь угадывали присутствие друг друга. Барак пустовал, все вольнонаемные обитатели его давно ушли пешком в Магадан и потому было очень тихо; лишь из леса доносился отдаленный волчий вой. За стеной скреблись и попискивали мыши, пахло землей и непонятными химикалиями. «Я беременна,» раздался тихий Машин голос. «Ты уверена?» Сергея прошиб холодный пот. «Абсолютно.» «Ты не можешь рожать здесь. Нам надо торопиться в Германию. В таком случае тебе нельзя идти с нами в поход. У тебя есть подруги в женской зоне. Иди к ним. Попроси Оксану позаботится о тебе. Жди нашего возвращения.» «Не ходи! Не оставляй меня вдовой!» истерически выкрикнула Маша. Ее муж сдержался и ничего не ответил, только заскрипели коечные пружины. Никаких достойных упоминания событий в этот вечер больше не произошло и, пожелав друг другу спокойной ночи, супруги улеглись спать.

Бомбы начали падать на рассвете. Сквозь глубокий сон Кравцовы расслышали отдаленный гул авиационных моторов; они приближались, от нарастающего грохота закладывало в ушах и звенела посуда; самолеты промчались над их головами, чуть ли не задев крышу барака, и несколько секунд спустя прозвучали первые взрывы. Наспех одевшись и схватив винтовки, Маша и Сергей выскочили наружу и оторопели от увиденного. В вышине медленно плыли бомбардировщики. Они прошли над лагпунктом, развернулись над прилегающим лесом и стали возвращаться. Земля дрожала и гудела от могучих ударов; фонтаны огня и дыма взметались к небу; зловещим скрежетом отзывалась покареженная сталь разбитых шахтных механизмов, громким эхом отвечали горные склоны. Посреди пламени пожаров и обломков горящих построек метались человеческие фигурки. Скоро защитники организовали оборону. С земли к бомбардировщикам потянулись ниточки трассирующих пуль. Но сотня ППШ 41 и устаревших винтовок не могли причинить врагу заметного ущерба, правда один сталинский сокол задымил и, покачивая крыльями, полетел в сторону своего аэродрома, но остальные продолжали беспощадно бомбить. Потом, освободившись от своего смертоносного груза, улетели и они; наступила короткая тишина. Кравцовы со всех ног бросились в лагерь. Через ворота идти не пришлось. Ограда была прорвана во многих местах. Поваленные столбы, опутанные нитями колючей проволоки, валялись на земле; опустевшие сторожевые вышки покосились или упали на бок; ужасающий чад и запах горелого мяса висели в воздухе. Осторожно ступая, наши герои вошли в лагерь. Почти все постройки были разбиты или горели; зияли воронки; горы разбитых тлеющих досок вперемежку с обугленными брезентовыми полотнищами, одеялами, бушлатами, валенками, ватниками и прочей бытовой ерундой, устилали грунт. Между окровавленных трупов, пытаясь усмирить крики, рвущиеся наружу, бродили уцелевшие мятежники. Многие зажимали кровоточащие раны и искали медицинской помощи, но на всех лежал отпечаток решимости сражаться до конца, умереть, но не поддаться ненавистной советской власти. Подойдя к обрушившейся казарме, от которой осталась лишь печь и секция стены, Маша и Сергей натолкнулись на вышедшего из густого клубящегося дыма Глебова. Глаза его были воспалены, лицо закопчено, руки поцарапаны, на левом рукаве кителя блестела кровь. «Идемте в лазарет. Там самая работа,» коротко сказал он и поманил их за собой. Возле обломков строения копошились люди, подбирая разбросанные бинты, марлю и другой перевязочный материал. Кто-то выудил из-под груды балок чудом уцелевшую стеклянную бутыль с йодом. Под плотно закупоренным горлышком переливалась драгоценная коричневая жидкость. Маша вызвалась помогать пострадавшим и к ней образовалась очередь. Вскоре у нее появилась помощницы, которые обмывали ссадины и порезы, другие смазывали йодом и перевязывали. Нашлось десятка два пациентов, которым требовалась хирургическая помощь. Как мог, надеясь на чудо, фельдшер зашивал раны, вправлял кости и накладывал лубки на переломы. «Организуйте лазарет в поселке,» приказал Глебов, указывая на неповрежденные жилые постройки у кромки леса. «Харитонов, помогите им смастерить носилки и отправить жертвы в нашу новую больницу.» Кравцов и Перфильев тем временем совещались в стороне. К ним подошел Пилипенко. Как и прежде он был самоуверен и силен; его не задели осколки бомб; на плече его висел ППШ-41. «Из него я подбил ЯК-2,» ласково погладил он приклад своего автомата. «Ну, так уж и подбил,» возразил Перфильев. «Враг улетел с поля боя,» подтвердил Сергей. «Одним бомбардировщиком стало меньше.» «Коммунисты вернутся,» приблизился к ним Глебов, обтряхивая запачканные золой ладони. «Это только начало. Их дозорные смотрят нас с сопок. Собирайте всех боеспособных и готовьтесь к обороне.» Он взглянул на Пилипенко. «Вы можете собрать через час нашу армию на плацу?» Тот уверенно кивнул головой. «Вы, Сергей Павлович,» продолжал Вождь, «выявите всех нераненных и обеспечьте народ пищевыми продуктами. Перфильев и я выйдем за ворота и посмотрим, где устанавливать засады. Они пустят на нас неизвестно что; всего можно ожидать. Всем, кому не хватило оружия, мы раздадим бутылки с бензином. Будет хоть какая-то помощь. Забирайте необходимое; нам следует перейти из лагеря в поселок. Там места меньше, но все же в тесноте, да не в обиде. Сделаем это скрытно сегодняшней ночью, советские за нами постоянно следят. Вы готовы?» обратился он к Перфильеву, который страдальчески морщась стоял, опираясь на винтовку. «Что с вами?» «Взрывной волной на землю швырнуло. Ничего, пройдет,» уставив мутные от боли глаза, сказал он. Пересиливая ломоту в спине, страдалец с волнением добавил, «А вдвоем идти не опасно? Вы же сами говорите, что там красные.» Оба взглянули на гряду невысоких гор. Ветерок шевелил ветки берез на склонах, озабоченно порхали птицы, плотная зеленая масса деревьев казалась загадочной и угрожающей. «Уговорили,» утвердительно кивнул головой Глебов. «Вам требуется покой. Лучше оставайтесь здесь.» Перфильев в изнеможении сел на землю. «Вот, кто нам поможет,» Вождь повернулся к Пилипенко, появившимся возле вахты. «Как сбор?!» «Все путем,» украинец подошел к ним ближе. «Бойцы собираются на плацу. Я назначил ответственным Грицько.» «Добрый хлопец,» согласился Глебов. «Не найдешь ли нам двадцать автоматчиков? Мы хотим проверить склоны, нет ли там красных. На вершине мы установим наблюдательный пункт, не то нас захватят врасплох.» «Это мы завсегда,» обрадовался Пилипенко. «У ребят руки чешутся пострелять в коммунистов. Я мигом.» Он побежал вглубь лагеря. Через несколько минут группа собралась. Их было девятнадцать: решительных, крепких и неустрашимых; у каждого на душе лежала жгучая обида на советскую власть — у кого-то отобрали скот и землю, кого-то разорили налогами, у кого-то всю семью отправили на принудительные работы. Глебов осмотрел их и кратко обрисовал задачу. «Впереди идет дозор из трех человек. Мы следуем за ним двумя колоннами. Правая колонна отвечает за безопасность справа, а левая колонна отвечает за левую сторону. В случае обнаружения противника дозор останавливается и начинает перестрелку. Обе наши колонны, загибаются полукругом и охватывают место конфликта кольцом. Общение с помощью звуковых сигналов. По вороньему каркать можете?» Все заулыбались. «Тогда пошли.»

В зарослях тихо, треснет случайно сучок, вскрикнет испуганная птица, да ветер шумит в верхушках берез и елей. Ступая по кочкам, пересекли болото с жёсткой осокой и зарослями камыша. Под ногами расступалась ржавая вода, чмокала черная клейкая трясина, шедшие впереди Глебов и Пилипенко, прощупывали дно шестами. Низина кончилась, вышли на сухое и стали подниматься, уклон становился все круче. Дозорные вглядывались в редколесье из коротких лиственниц и карликовых берез со скрученными стволами. Сквозь полупрозрачный лес просматривался поросший невысоким кустарником склон, засыпанный угловатыми глыбами, и выпирающие местами из грунта скалы. Подъем был долгим. На высоте задувал ветер, в бледно-голубoм небе плыли перистые облачка, в синеватой дымке на горизонте растянулись вереницы гор, лагерь внизу казался игрушечным, вершина была близка. Вдруг из чащи кедрового стланика в сторону колонны простучала пулеметная очередь. Перед дозором запрыгали высокие фонтанчики лесной грязи, перемешанной с искрошенной древесной корой. Повстанцы бросились на грунт, готовясь к бою. На рубашке одного из бойцов расплывалось красное пятно, он тяжело дышал; Пилипенко потащил его в тыл, на его место подполз другой боец и занял место рядом с Глебовым, который растянувшись за корягой, отвечал скупыми короткими очередями, но не разрешал дозору продвигаться вперед. Противник активно отстреливался, судя по звуку это был ручной пулемет. Глебов закаркал, подавая условный сигнал. Пилипенко ответил тем же птичьим криком и, разделив колонны, повел их в обход неприятеля, охватывая пулеметчиков кольцом. Завершив маневр, они открыли ураганный огонь. Пулемет замолк, все cтихло в лесу, только ясно слышен был шорох падающих листьев и курлыканье улетающего на юг косяка журавлей. Посреди чахлых берез и ельничка было неуютно и уныло. Держа автоматы наперевес, осторожно подошли, ожидая неприятностей и выставив дозоры вокруг на случай, если пулеметчики были не одни. В наспех сооруженном укрытии из веток и наваленных камней нашли тела трех рядовых и младшего офицера. У всех на плечах были погоны МВД. Из мертвых солдатских рук вырвали пулемет Дегтярева. Пилипенко проверил диск. Он был наполовину полон и рядом лежал еще один неизрасходованный. «Полезная находка,» осклабился он. Наибольшее внимание привлекла рация. Она была включена, попискивала и легонько гудела; когда Глебов надел наушники, то услышал голос радиста, «Ольха, отвечайте, не слышу вас.» Глебов выключил аппарат. Ему передали документы убитых. Он внимательно перелистал страницы, вчитываясь в каждую строчку. Глаза его наполнились слезами. «Нечего их жалеть,» подал голос один из хлопцев. «Они то за нами и шпионили. Такие как они исполняют все приказы чертей.» «Они были сбитыми с толку русскими парнями,» с грустью отвечал Вождь. «Их жизнь только начиналась. Их призвали, они мечтали побыстрее отслужить свой срок и вернуться к своим невестам.» Глебов наклонился и закрыл каждому глаза. Их пробитые пулями тела еще кровоточили. «Подобные им исполнят любой приказ командования, но это не их вина, что они родились в Совдепии, а не в России. Они не понимали, что творят и шли против своего народа. Похороним их здесь, но могила будет неглубокая да и рыть ее нечем…» «Глядите, глядите,» прервал его прибежавший издалека запыхавшийся молодой повстанец. «Там на другой стороне сила на нас прет несметная!» «Так уж и на нас?» едко возразил Пилипенко. «Веди, показывай!» вскочил, как пружина, Глебов и устремился за гонцом. Спотыкаясь, но удерживая равновесие на крутых травянистых склонах, они обежали вершину кругом и оказались на ее южной стороне. С высоты перед ними предстало изрытое оврагами каменистое плоскогорье, окаймленное синеватыми хребтами. Глебов достал бинокль. Вдалеке по грунтовой дороге пересекающей возвышенность зеленые трехосные грузовики тянули колесные платформы. Из выхлопных труб машин выбрасывался белёсый дым и стволы, установленных на платформах танков, были зачехлены. За ними тащилась вереница полуторок, набитые войсками. Возглавляли колонну два виллиса, по всей видимости, с начальством. Метровые усы радиоантенн раскачивались над их брезентовыми крышами. «Немедленно возвращаемся,» Глебов не отрывал глаз от бинокля. «Через 3–4 часа они будут у лагерных ворот. Мы должны достойно встретить гостей.» Быстрой походкой они заторопились назад к своим.

Подпрыгивающая на ухабах на заднем сиденье виллиса Нинель Полторацкая отчаянно чихала и сморкалась в салфеточку. Дорожная пыль ела ей глаза, забивала горло и мешала таращиться на окружающий пейзаж. Вдобавок ее укачивало, она неустанно зевала и страдала без папирос. Рано утром они выехали из Магадана в тот серый предрассветный час, когда так хочется понежиться в мягкой постели под чистыми простынями. Взбодрив себя чашкой крепкого кофе и глубоко затянувшись Казбеком, она одела подобающую для войсковой операции форму лейтенанта МГБ и пристегнула к поясу тяжелую кобуру. Кто мог представить, что папиросы так быстро кончатся и ее попутчики окажутся некурящими? Водитель, сержант Свистунов, сутулый человек с набрякшими веками и обвислыми усами молчал всю дорогу, вцепившись в баранку и переключая сцепление, а прыщавенький радист на переднем сиденье, поправлял соскальзывающие наушники и без передыху долдонил в микрофон, «Ольха, ольха, как меня слышите? Прием.» Нинель грызла нехватка никотина, у нее стучало в висках, волны раздражительности и беспокойства накатывались на нее, ей срочно надо было закурить; захлебываясь от желчной злости она заламывала руки и трясла своей птичьей головой. Когда они почти пересекли плато, к ее облегчению прозвучала команда остановиться; колонна застыла в пятидесяти метрах от отвесных скал, между которыми змеилась дорога. За узким проходом проглядывала безмятежная гладь озера. Не долго думая Нинель выскочила наружу и помчалась к танкистам в поисках табака. Она была мало похожа на боевого офицера, скорее на огородное пугало, мундир болтался на ней как на вешалке, сапоги хлопали и сваливались с ног. Наклонившись к ней с платформы и посмеиваясь, солдаты-второгодки, угостили ее махрой. С наслаждением затянувшись, она ловко выпустила дым изо рта аккуратными клубящимися колечками и, присев на стальную ступень, рассмеялась от счастья. Жизнь опять заиграла красками! Она почувствовала бешеный прилив энергии и неудержимое желание прямо сейчас уничтожать врагов социализма… Не обращая внимания на чудачества коллеги, полковник Шрага вылез из виллиса и осмотрелся. По его приказу танки сползали на грунт; пехотинцы, открыв борта, покидали грузовики и строились в боевой порядок. Подбежавший к нему командир разведвзвода выслушивал его инструкции. «Проверьте нет ли засады. Два месяца назад на этом месте бандиты посмели напасть на наш ЗИС-151. Они уничтожили офицера и восемь солдат. Обследуйте проход и дорогу — нет ли мин.» Козырнув, бравый старлей побежал выполнять задание. Тем временем три Т-34, гремя гусеницами и выпуская сизый дым, гуськом поползли в скальный проход; за ними последовали длинные шеренги автоматчиков. «Разворачиваюсь в боевой порядок,» докладывал Шрага по рации своему начальству в Магадане. «До лагеря отсюда два километра. И сразу в бой!» Неожиданно захохотал он.

Все притихло в лагпункте. Жестяная пятиконечная звезда, некогда красовавшаяся над комендатурой, валялась, втоптанная в дорожную грязь. Пожары догорели и груды мусора покрывали улицы и переулки. Повстанцы как умели приготовились к обороне. Тусклый блеск булыжников утомлял взоры. Груды их были навалены повсеместно. Харитонов прятался за баррикадой из крупных камней, сложенной у ворот. По замыслу штаба восстания сооружение это должно было представлять долговременную огневую точку и задержать противника, отсекая пехоту от танков. Харитонову было доверено наиболее совершенное оружие, которым располагали повстанцы — ручной пулемет Дегтярева и запасной диск с патронами. Не было ни гранат, ни взрывчатки, правда выдолбили двухметровую траншею пересекающую дорогу в надежде, что она задержит агрессора. Окна, находящейся рядом вахты, были укреплены мешками с песком, там расположились бойцы, вооруженные автоматами и бутылками с бензином. Бойцами были и женщины — они не хотели сдаваться и готовились поджигать танки. За покареженными стенами дощатых построек замерли в ожидании атаки восставшие рабы; они сжимали в руках все, что могло послужить им оружием: лопаты, ломы, молотки, камни и просто колья с вбитыми в них гвоздями, меньше половины из них имели винтовки и автоматы. Отдаленное металлическое позвякивание и нарастающий лязг возвестили о приближении танков. Эти звуки внушали ужас. Сердца затрепетали, ладони вспотели, дрожь, как электрический ток, пронизывала конечности. Они ближе и ближе и вот, оглушая ревом моторов, из-за поворота показалась бронетехника. Неуклюжие зеленые машины с красными звездами на броне застопорились перед траншеей. Головной танк стал направлять хобот орудия, целясь в баррикаду; за ней сжался Харитонов и его друзья, а два других танка повернули — один налево, другой направо — опрокинув остатки забора и подминая гусеницами колючку, проворно вползли на территорию лагеря. За ними показалась пехота. Харитонов первым застрочил из своего пулемета, из всех укрытий поднялась пальба, засвистели пули, закричали раненые; вражеская пехотинцы стали спотыкаться, падать и залегли; в этот момент танк выстрелил, снаряд разорвался в груде наваленных камней, осколки с визгом хлестнули по доскам, земле и человеческим телам; группа Харитонова перестала существовать, только языки пламени танцевали на месте, где минуту назад было пулеметное гнездо.

С опаской озираясь и оглядываясь, натянув до ушей глубокие каски, неприятель протискивался вперед, завоевывая территорию и на каждом шагу преодолевая сопротивление. Через разбитые окна и щели в обломанных стенах, Сергей, Маша и Глебов стреляли по пехотинцам. Лязгая затворами, Кравцовы с треском вкладывали в винтовки обойму за обоймой, и затем, хорошенько прицелившись, плавно нажимали на спусковые крючки. Из своего автомата, экономя патроны, Глебов бил одиночными. Промахов не было, после каждого выстрела падал враг. На них обратили внимание. Красный командир закричал и остановил продвижение. Подразделение развернулось, перегруппировалось и окружило барак. По-пластунски подползли они к окнам и закидали помещение гранатами. Когда все стихло и стрельба прекратилась, советские двинулись дальше. «Огневая точка уничтожена. Путь свободен,» отрапортовал по радио ротный. «Получите медали за отвагу. Приготовьте список,» пообещал Шрага. Резня продолжалась. Бойцы МВД расстреливали всех, кто не был одет в солдатскую форму. Были среди палачей Иванов, Петров и Сидоров, те самые захваченные и отпущенные Глебовым на свободу рядовые, которые здорово перетрусили в руках повстанцев. Тогда по прибытию в родную часть они подверглись дисциплинарному взысканию и сейчас отрабатывали свою вину перед Совдепией, но все же совесть в них стала пробуждаться — стреляли они мимо и неохотно или делали вид, что не замечают цели вообще.

Сквозь серое полотно дыма и взвешенной в воздухе золы продвигался танк, выискивая уцелевшие очаги сопротивления. Закопченный пожарами и занесенный пеплом, он с трудом находил путь через загроможденные обломками улицы. Из-за угла разрушенного лазарета на большой скорости выскочил ему навстречу трофейный ЗИС-151. Длинные языки пламени вырывались из его кузова, доверху нагруженного хворостом и соломой. Танковый пулемет ожил и заработал, вбивая пули в кабину и в радиатор. Ветровое стекло на грузовике отсутствовало, легко можно было разглядеть искаженное ненавистью лицо Пилипенко, сидящего за рулем. Он направил грузовик танку в лоб и, в последний момент выскочив из кабины, кубарем покатился по земле. Горящий груз накрыл приплюснутую краснозвездную башню и по инерции переместился на заднюю часть корпуса, откуда торчали выхлопные трубы и жалюзи моторного отделения. Не прошло пяти секунд и Т-34 вспыхнул как дымный факел. Огонь добрался до топливных баков и танк взорвался. Люки оставались захлопнутыми, никто не пытался спастись через них. Пилипенко лежал неподвижно в луже алой крови, лицом вверх, руки широко раскинуты, каблуки ботинок дымились, близость пожара плавила и воспламеняла. Оттуда несло гарью и бензиновым чадом; случайный ветерок бросал на воина пригорошни пепла, как бы торопясь похоронить его. Вражеские автоматчики было подступили к телу, но череда выстрелов со стороны близлежащих деревянных баррикад отогнали их. Пошатываясь и ругаясь, советские удалились искать добычу полегче. Из развалин выбежала Оксана, губы плотно сжаты, на щеках копоть, винтовка болталась у нее на плече; за ней поспевали другие женщины. Они подняли героя и перенесли его в укрытие за бревнами, но для Пилипенко все было кончено. Он холодел, лицо его залила мертвенная бледность, закрытые веки не разжимались, жизнь покидала его. С потускневшими от скорби глазами Оксана склонилась над возлюбленным. Лицо его подёрнулось судорогой, тело вздрогнуло и глаза закрылись навсегда. Мятежный и вольнолюбивый дух его отлетел. Глубокий вздох вырвался из груди Оксаны, она прерывисто задышала и потеряла сознание.

Так прошел день. Несмотря на потери, полк Шраги прытко вступал в скоротечные бои и браво выдавливал повстанцев из укрытий, иногда напарываясь на засады и в упор расстреливая отчаявшихся полубезоружных людей. Повсеместно преодолевая концентрированный огонь с флангов, часто в форме брошенных камней и копий, МВДешники быстро перестраивались и атаковали, по всем правилам воинской науки. Пользуясь преимуществом в вооружении и боеприпасах, сильным огнем прижимали они мятежников к земле, заставляя их искать убежища и не давая поднять головы для прицельной стрельбы. Постепенно сражение стихло, подвезли полевую кухню, горнист проиграл сбор, потрепанное и поредевшее войско начинало собираться возле своих командиров. Вечернее солнце робко выглянуло из-за туч, в ужасе осветило обугленную землю, лужи крови, гарь пожарищ, тлеющие головешки и космы пепла, израненные человеческие тела и скоро спряталось за черным зазубренным горизонтом. На мир обрушился мрак, лишенный всяких образов. Глухой мертвый мрак, зловещий и ледянящий.

Глебов очнулся от ноющей боли в бедре. Медленно — толчками и рывками — к нему возвращалась память. В ночи не раздавалось ни звука, ни шороха, как если бы на земле войны были забыты и наступило долгое перемирие. Глебов ощупал себя. Он раскинулся ничком на полу, в бок больно уперлась занозистая доска, концы гвоздей царапали лоб и щеку, к губам прилипла известковая пыль. Упираясь ладонями о пол и пошатываясь, он медленно встал. Голова кружилась, он едва сохранял равновесие. Пошарив в карманах, Глебов нашел зажигалку и чиркнул колесиком. В трепещущем свете проступила внутренность разоренной комнаты. Ветерок, проникающий через зияющие проломы в стенах, колебал огонек в его руке; балки обрушившегося потолка задевали его макушку. Два неподвижных тела — мужчины и женщины — слившиеся в неразрывном объятии лежали неподалеку. Лоскутья материи, осколки стекла и щепки покрывали погибших. Залитые запекшейся, побуревшей кровью, они окоченели; ведь смерти требуется недолго, чтобы превратить живое в неживое. Глебов тупо рассматривал тела, его остекленевший взгляд застыл на их лицах, пока он не понял — это Маша и Сергей! Даже гибель и муки не смогли разлучить их. Что может он сделать? Их негде похоронить, вечная мерзлота не позволит копать глубокую могилу. Он вспомнил об их родственниках и взял документы и личные вещи, которые нашел в карманах убиенных. С сильным и ярким душевным чувством Глебов прочитал молитву, поднял с пола бутылку с бензином и окропил оба трупа. В призрачном сиянии зажигалки на мгновение мелькнуло его напряженное, суровое лицо и затем он ушел в темноту.