Чтение онлайн

— Я понимаю, что это провокация, — голос Элины был ровным, но в нём не было ни капли тепла. — И личная жизнь каждого мастера — его личное дело. Но ты позволила этому личному выплеснуться за стены салона и ударить по репутации всего нашего дела. За последние два дня у нас не было ни одной новой записи. Постоянные клиенты звонят и осторожно спрашивают, «всё ли в порядке». Девочки нервничают, потому что поток клиентов сократился. И это все приправлено звонками из различных инстанций с уведомлениями о внеплановых проверках.

Она сделала паузу, давая мне понять весь масштаб катастрофы. Не моей личной. Общей.

— Я не могу делать тебе официальный выговор за работу. Ты один из лучших мастеров. Но я обязана сделать тебе строгий выговор за непрофессионализм. Ты позволила втянуть себя в личный конфликт, который теперь бьёт по бизнесу. Твоя репутация мастера, увы, теперь под большим вопросом.

Она была права. Абсолютно и беспощадно права. Я чувствовала, как по щекам ползут предательские горячие слёзы, но смахнула их тыльной стороной ладони с таким ожесточением, что кожа загорелась.

В горле стоял ком. Я видела не просто удрученное лицо начальницы. Я видела, как рушится маленький мирок, который мы все вместе строили. Как из-за меня страдают те, кто ни в чём не виноват. Девочки, которые теперь могут остаться без заработка. Элина, вложившая в это место душу.

И я приняла решение. Быстрое, ясное и неизбежное.

— Я ухожу, — прозвучало тихо, но чётко.

Элина взглянула на меня с удивлением.

— Арина, я не…

— Я ухожу, — повторила я твёрже. — Официально. По собственному желанию. Вы правы. Я принесла в наш общий дом свои проблемы, и теперь от них страдают все. Так не должно быть.

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возникла заплаканная Маша.

— Что значит «ухожу»?! — её голос дрожал. Очевидно, она слышала только последнюю часть нашего разговора.— Нет, это не обсуждается! Если Арина уходит, то и я ухожу!

Я обернулась к ней, и сердце разорвалось от боли и любви к этой безумной, верной подруге.

— Молчи, — строго сказала я. — Ты никуда не уйдёшь. Тебе нужно думать о ребёнке. О декрете. Ты должна быть здесь, в тепле и заботе, а не бросаться в авантюры из-за меня. Я не позволю.

Маша попыталась что-то возразить, но я взяла её за руку и сжала её пальцы с такой силой, чтобы передать всю свою решимость.

— Элина, — повернулась я к руководительнице, — объявите, пожалуйста, официально о моём уходе. Скажите, что я взяла паузу для переосмысления профессионального пути. Что угодно. Это поможет успокоить клиентов и остановить слухи. Для всех это будет лучшим выходом.

Элина смотрела на меня, и в её глазах читалась не злоба, а тяжёлая, вынужденная решимость. Она кивнула.

— Хорошо. Я приму твоё заявление. Но хочу, чтобы ты понимала. Я не хочу, чтобы ты увольнялась. Расторгнем договор как положено, с отработкой двух недель.

Мы расставались без злобы. Было лишь общее чувство горечи от несправедливости мира и тихой усталости.

На прощание я остановилась в дверях и обернулась.

— Знаете, — сказала я тихо, больше себе, чем им, — есть такая старая истина: «Любая буря рано или поздно стихает. Но она всегда показывает, какие деревья крепко держатся за землю, а какие были слабы и полны пустоты». Спасибо вам за всё.

Я вышла из кабинета, оставив за спиной свою прежнюю жизнь. Мне было невыносимо больно и страшно. Но я сделала единственное правильное из возможных решений — взяла вину на себя, чтобы остановить бурю.

Боль от поступка Жени была такой острой, что мысль о походе в больницу, где мы могли столкнуться, казалась невыносимой пыткой. Я игнорировала тихие укоры совести о том, что не посещаю Людмилу Петровну, как обещала. Заглушала их работой над каналом и попытками не думать вовсе. Каждый день я проверяла телефон с опаской — вдруг я пропустила сообщение от матери Жени? Но там была лишь тишина.

И тогда написал Дима. Сухо, по-деловому, но без церемоний:

«Ариш, твоя кровь идеально подходит. Пора бы сдавать, если не передумала».

Простое предложение, а будто ножом по живому. Передумать? Нет. Я не передумала. Потому что Людмила Петровна ни в чём не виновата. Она не отвечала за то, что её сын оказался… тем, кем оказался. Её болезнь была реальной. Моя боль — нет.

Я поехала в больницу, выбрав время, когда его там с наибольшей вероятностью не могло быть. Сердце бешено колотилось в груди, пока я шла по знакомому коридору, каждый шаг сопровождался с эхом моего страха — вдруг он появится?

Дима ждал меня в процедурном кабинете для доноров. Его взгляд, обычно такой насмешливый и колючий, сегодня был просто профессиональным и чуть усталым.

— Готова? — спросил он коротко.

— Да, — кивнула я, с трудом разжимая зубы.

Во время донации я смотрела, как по тонкой трубке из вены течёт алая, живая кровь, наполняет пакет. Наблюдала за этим действием почти отрешенно. Представляла, что вместе с этой кровью из меня уходит и боль, и горечь, и отравляющая душу обида. Вид всего действия придавал странное успокоение. Он забрал у меня всё: доверие, любовь, покой. Но это он забрать не мог. Это я отдавала сама. Добровольно. Это было что-то простое, настоящее. Конкретная помощь, в которой не было обмана.

Процедура прошла быстро.

— Спасибо, — сказал Дима, аккуратно извлекая иглу и прикладывая марлевый тампон. — Выручила.

— Дима, пожалуйста… — я посмотрела на него, умоляя. — Никому не говори. Ни ей, ни… ни ему. Я не хочу, чтобы он был мне чем-то обязан. Это… это врачебная тайна, да?

Он внимательно посмотрел на меня со свойственным только ему прищуром, и в его глазах мелькнуло понимание и подозрение. Он что-то знал или догадывался.

— Конечно, — кивнул он. — Врачебная тайна.

Потом он взглянул на меня пристальнее, заметив, как я побледнела.

— Ты как? Выглядишь неважно. Посиди, не спеши вставать.

Мир поплыл перед глазами, в ушах зазвенело. Я едва не пошатнулась, но он ловко поддержал меня.

— Голова кружится? Так, сиди. Сейчас чаю принесу.

Он вернулся со стаканом сладкого чая и галетным печеньем.

— Пей маленькими глотками. И ешь. Самочувствие после донации — не шутка. Посиди, отойди. Я тебя потом до дома провожу. — Этот тон не терпел никаких возражений.