Чтение онлайн

— Можно... я войду? — тихо спросил он, обращаясь больше к Макару, чем ко мне.

Макар, скрестив руки на груди, молча кивнул, отступая вглубь комнаты. Его лицо было каменным.

Виктор сделал несколько неуверенных шагов по ковру. Он казался таким большим и неуместным в нашей уютной гостиной. Его взгляд скользнул по мне, по моим босым ногам, запрятанным под плед, по просторной домашней кофте Макара, надетой на мне поверх пижамных штанов. Потом он посмотрел на Макара, ища поддержки, но не нашел ее.

Наконец, он подошел ко мне и протянул букет. Розы были идеальны, каждая бутон — произведение искусства, но его рука дрожала.

— Это вам, Лида, — произнес он, и его голос, обычно такой властный, звучал сдавленно.

Я машинально взяла тяжелый букет, держа его перед собой, как щит. Аромат роз, густой и сладкий, ударил мне в голову.

Виктор откашлялся, снова посмотрел на сына, потом перевел взгляд на меня. Он мялся, могущественный человек, вдруг ставший таким уязвимым.

— Я... — он начал и замолчал, сжав кулаки. — Я пришел... чтобы попросить прощения. — Слова давались ему с огромным трудом. — Я был неправ. Я был глупым, ослепшим... чванливым стариканой. — Он провел рукой по лицу. — Я не видел... не хотел видеть самого главного. Я чуть не разрушил... — его голос дрогнул, и он не закончил, лишь снова посмотрел на меня, и в его глазах, впервые за все время нашего знакомства, я увидела не расчет, не холод, а искреннюю, неподдельную боль. — Простите меня. Пожалуйста!

Я сидела, сжимая в руках огромный букет. Шипы роз давили сквозь обертку, но я почти не чувствовала боли — лишь прохладу бархатных лепестков и ошеломляющую тяжесть происходящего. Воздух в гостиной загустел, стал вязким, как мед, и каждое движение в нем давалось с трудом. Я видела, как застыл Макар, его плечи напряглись, а взгляд стал острым и прозрачным, как отточенное лезвие. Он стоял, словно пружина, готовая в любой миг ринуться вперед, чтобы оградить меня от малейшей угрозы, даже если эта угроза — его собственный отец.

Виктор Лужков, словно прочитав эту молчаливую готовность к бою, сделал нечто совершенно немыслимое. Он, никогда не опускавший взгляд ни перед кем, медленно, с тихим стоном усталых суставов, опустился на одно колено прямо перед диваном. Прямо передо мной. Звук, с которым его дорогие, идеально отутюженные брюки коснулись ворса нашего ковра, прозвучал громче любого выстрела. У меня из груди вырвался короткий, сдавленный вздох — не страх, а шок от этого немого, но такого красноречивого унижения.

— Я не оправдываюсь, — его голос был низким и хриплым, каждое слово он выговаривал с усилием, будто вытаскивая из себя раскаленные угли. — Моя гордыня... моя слепота... они чуть не стоили мне всего. Сына. Вас. Моего внука. — Его взгляд, влажный и беззащитный, скользнул по моему животу, и что-то в моем сердце сжалось. — Когда Макар сказал, что этот негодяй посмел угрожать вам... во мне что-то переломилось окончательно. Я вдруг с ужасом понял, что все эти годы, все эти сделки, капиталы, империи... они — пыль. Ничто. По сравнению с... — Он с трудом поднял руку, и его жест, неуклюжий и трогательный, очертил в воздухе наше с Макаром пространство, наш хрупкий, только что отстроенный заново мир. — С этим.

Макар молчал. Я видела, как под кожей на его скулах играют желваки, как белеют его пальцы, сжатые в кулаки. Эта сцена давалась ему не легче, чем мне.

— Пап... — наконец сорвалось с его губ, и в этом слове, первом за столько месяцев, не было ни ледяного презрения, ни гнева.

Виктор кивнул, медленно и тяжело поднимаясь. Он стоял, вдруг показавшийся мне не могущественным титаном, а просто очень уставшим человеком.

— Мне ничего не нужно, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвушала неподдельная, горькая искренность. — Ни вашего прощения, ни оправданий. Я просто... я хочу... — Он замолкал, подбирая слова, теряя их и снова находя. — Хочу иметь шанс. Всего один шанс. Снова научиться быть отцом. И... — его голос дрогнул, — и узнать, что значит быть дедом.

Он развернулся, чтобы уйти, и его спина, всегда такая прямая и надменная, сейчас сгорбилась под невидимым грузом всех его ошибок, всех потерянных лет.

— Виктор Петрович, — тихо позвала я, и собственный голос показался мне чужим.

Он замер, не оборачиваясь, но все его тело выражало вопрос.

— Останьтесь на ужин, — сказала я громче, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я... то есть мы... будем рады.

Макар резко повернулся ко мне. Его глаза, широко раскрытые, выражали чистейшее изумление. Он смотрел на меня, будто видел впервые, и в его взгляде медленно, как восход, проступало сначала понимание, а потом глубокая, безмерная благодарность, от которой у меня перехватило дыхание.

Виктор медленно обернулся. На его лице, обычно таком непроницаемом, бушевала буря эмоций растерянность, недоверие и такая робкая, почти детская надежда, что стало больно смотреть.

— Правда? — выдохнул он, и в этом одном слове был заключен весь его страх и вся его мольба.

— Давайте попробуем, — твердо сказал Макар, делая шаг вперед, навстречу отцу. — Начнем с ужина.

Тот вечер на нашей кухне был странным и трогательным. Воздух, еще недавно пахнувший только клубникой и счастьем, теперь был наполнен ароматом жарящегося мяса — Макар, к моему изумлению, сам встал у плиты, сосредоточенно и молча готовя. Разговор не клеился, слова давались с трудом, фразы были короткими, обрывистыми, как первые шаги по тонкому льду. Но лед тронулся. Виктор сидел за нашим столом, в его сильных, привыкших к тяжелым папкам руках неловко лежала моя любимая кружка с котенком, и он украдкой, будто боясь спугнуть, смотрел на нас — на меня, на Макара, на нашу общую жизнь, в которую он просился всего лишь гостем.

Когда он уходил, уже на пороге он снова остановился.

— Спасибо, — сказал он, глядя куда-то в пространство между нами, где витали призраки прошлых обид и призрачная надежда на будущее. — За этот шанс.

Дверь закрылась, и в квартире воцарилась тишина. Я обернулась к Макару. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. В его глазах — этих бесконечно родных, уставших, сильных глазах — я прочитала все: и огромное облегчение, и накопившуюся усталость, и ту самую, непоколебимую любовь, что была нашим якорем во всех штормах.

— Ты уверена? — тихо спросил он, и в его голосе была не тревога, а потребность услышать мой выбор.

— Нет, — так же тихо ответила я, подходя к нему и прижимаясь лбом к его теплой, твердой груди. Я слышала, как бьется его сердце. — Я не уверена ни в чем. Но я хочу попробовать. Для него. Для нас. — Я положила ладонь ему на грудь, а другой рукой на свой живот. — Для нашего малыша.

Он обнял меня, и в его объятиях был не просто дом, а целая вселенная, которую мы, против всех снова начали строить. Не с громких слов и великих свершений, а с тихого ужина и одной единственной, подаренной ему чашки чая. Кирпичик за кирпичиком.

Виктор

Я стал приходить к ним все чаще. Сначала по приглашениям — Макар звал на ужин, и я откликался с такой готовностью, что сам себя не узнавал.

— Пап, останешься поужинать? Лида готовит тот самый пирог с вишней.

— Конечно, сын, — отвечал я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Потом стал заглядывать без повода, приносил крошечные пинетки, которые увидел в дорогом детском магазине.

— Это... для малыша, — говорил я, неловко протягивая коробочку Лиде.