Своя радуга
Шрифт:
– Ничо-о, пусть идет!
– Уважим францев-ёсифов, вашбродь!
– Паженим с пулей!
– Не ба-аалтать! – Паровозным ревуном обозначился слева Васильчиков.
– Зорче гляди братцы! – Звенел победной фанфарой Медлявский, – теперь уж австрияк нахрапом не попрет! По– воровски посунется! Зорче гляди!
Петр посмотрел на лежавшую справа от него гильзу, которую исправно выбросил американский чудо-кольт. Всего одна. За весь бой он пока сделал только один выстрел. Вчистую дозор списали. И у нас потерь нет. Хорошо начали дело. Нет – поправил он себя, – это была разминка. Дело начнется сейчас. Только сейчас… Дозор тем или иным образом свое дело сделал, – предупредил колонну, которая сейчас развернется из походного в боевой… Солдат с винтовкой слева, тот что перед началом перестрелки прикладывался к образку, сейчас вертел головой, с выражением удивленного облегчения. Первый бой? Да, скорее всего…
Передышка вышла минут на десять. Справа бухнул винтовочный выстрел, и кто-то слева крикнул – австрияки! Петр вертел головой, пытаясь понять, появятся ли куки и перед ним тоже, или они сделали фланговый охват. Но вот он увидел как в отлогой низине перед ним мелькнул тусклый мундир, и сразу же – три – десять – больше! – он сбился со счету. Шли волной, они видимо не успели засечь где точно находятся те, кто выбили их дозор. Хлопнул карабин справа. Нестройно грянули наши винтовки, и тут ответили австрийцы, – это был не залп, пачка, или может нестройный залп – но он прошел по лесу как ливень, впиваясь в деревья громкими гулкими ударами, сбивая на головы русских ветви и листья. Петр вжался, но тут же перемог себя, высунулся из-за дерева. Австрийцы перли по склону, и теперь уже расстояние вполне подходило для его кольта. Он унял дрожь в руке, прицелился без суеты, и неторопливо, методично начал нажимать на спуск. Кольт сильно, растянуто, раз за разом откатывал в руку, и он видел, как кувыркнулся сперва один солдат, потом выронив винтовку схватился за живот второй. Петр выделил третьего, аккуратно нажал на спуск, но ничего не случилось. Он отстранился от пистолета и увидел, что затвор застыл в заднем положении. Он расстрелял весь магазин? Выходит, – расстрелял. Перекатился на правый бок, нажал на кнопку у скобы пистолета и подхватил в ладонь выпрыгнувший рыбкой магазин, спрятал его в карман. Потом зашарил на поясе отыскивая щегольской американский, на пуговичке подсумок, открыл, вытянул полный магазин и вложил его в пистолет, нажал на рычаг и кольт шмакнул закрыв затвор. Не забыть застегнуть пуговичку подсумка, – там еще магазин, а крышка одна на оба кармана…
Пальцы защелкнули крышку и Петр выкатился обратно из-за дерева, выставив вперед ствол. Он увидел австрияков – близко – но это фоном, а самое первое, основное и страшное, что ухватил глаз, были вертящиеся, летящие к ним – к нему! – ручные гранаты. Австрийцы подошли на дистанцию гранатного броска! В животе свернуло дугой – это было то, чего он пожалуй больше всего боялся на войне, с той памятной ночи как австрийцы почти добрались до его пулеметной точки. Массовый бросок! Все это мелькнуло, и прямо к нему под нос упала колотушка. Он схватил её рукой за деревянную ручку и отбросил, – не обратно в австрийцев, а просто, как смрадного гада или холодную скользкую змею. Граната и шипела как змея, – так и откатилась обратно по склону. Краем глаза он увидел, как у какого-то австрийца граната не пролетев и пары метров попала в ветку, и отскочила обратно, прямо под ноги бросавшего. Тот дико и неразборчиво закричал. В этот момент что-то хлопнуло Петра по спине, и он с ужасом понял, что следующая граната упала прямо на него. Он сдавленно удушливо гакнул, перекатился, почувствовав, как сполз со спины и вонзился между землей и боком гранатный корпус и покатился дальше отчаянно работая всем телом, не смея встать для большего разбега. Рвануло! Дало по ушам, пробросило дробной землей. Он замер пытаясь понять, – куда? Ранен? Цел? Перед глазами оказался тот самый сосед меткач-самокатчик. За его спиной, скукожившись у дерева зауряд-прапорщик с трехцветным обводом на погонах тряс свой наган, лихорадочно пытаясь извлечь из него стрелянную гильзу…
Самокатчик так же хладнокровно, как до того клал пули из своего карабина, теперь хватал падающие рядом гранаты и отправлял их обратно австрийцам. Два раза финт ему удался, третья граната рванула прямо в руке. Взрыв столкнул самокатчика с колен, и когда он рухнул, кисти правой руки и части головы у него уже не было. Зауряд-прапорщик исчез из вида. Петр оттолкнулся от земли, встал на колени, – пистолет, не потерял, – и заозирался пытаясь сориентироваться, сообразить, в какой стороне враг. Из-за дерева вылетел ражий усатый детина в австрийском мундире, с винтовкой наперевес, и помчался куда-то мимо Петра с рыком, огромными скачками, так что Петр не успел взять его на мушку и только бестолково вел за ним стволом. Штык австрийца тускло блестел в осеннем воздухе. Петр выстрелил – промахнулся. Теперь наконец он увидел, куда летел австрияк – к тому самому соседу-солдатику с жилеточным пистолетиком. Солдатик вытянул пистолетик и часто запалил в сторону австрияка. На кука это не произвело ни малейшего впечатления, он подлетел к солдатику и вбил ему свой блестящий клинковый штык в живот. Здесь он и затормозился, вырывая обратно штык из солдатского нутра, и Петр уложил в австрияка выстрел. Пуля вошла австрийскому детине вбок, он постоял долю секунды, завыл и рухнул придавив собой пронзенного им солдата. Петр поднялся, подскочил, ухватил австрийца и с натугой – здоров бык!.. – сдернул его с солдатика. Тот был жив, – поглядел на Петра, прижимая руки к окровавленной груди, и сокрушенно с детской обидой забормотал. – Пистолетик-то… пули… иглы патефонные… Петр глянул на австрийского детину, и увидел, что по меньшей мере несколько пуль солдатик ему засадил – весь живот австрияка был в крови.
Из-за кустов выскочил еще один австрийский солдат, поднял винтовку к плечу, целя в Петра, – Петр вскинул пистолет и выстрелил, – пуля попала в валик на правом плече солдата, предназначенный чтоб ремень ружья не сползал с плеча, – и сорвала его клочьями. Австрияк испуганно вздрогнул, и выстрелил в Петра из винтовки. Мимо! Петр нажал на спуск еще раз, и солдатик выронив винтовку, нелепо взмахнув руками, упал на спину. Но по склону уже бежали еще, – много – впереди неслись офицер с двумя звездами на каждой стороне воротника, и за ним солдат с худым угловатым, решительным лицом. Офицер закричал и вскинув пистолет побежал, на ходу стреляя в Петра. Петр задергал спуск в ответ. Выстрелил раз, второй… Пистолет австрийца взрывался огненными всполохами, и на очередном левое плечо Петра ожгло огнем. Мгновенно тело онемело, наводка пистолета сбилась. Петр выровнялся и снова нажал на спуск – пуля попала офицеру прямо в лоб, тот вскинув руки к лицу, не донес, опустил их бессильно и запнувшись ногой за ногу кубарем рухнул вниз. Но уже к Петру летел худой солдат – Петр вскинул на него пистолет и тут увидел, что затвор кольта стоит в заднем положении. Вот, все… – Подумал Петр.
Хруст штыка вошедшего в подгрудину он услышал не ушами, а как-то самим нутром. Удар потряс до основания, отдался где-то в самом костяке, ноги мгновенно отказали, и он рухнул увлекаемый силой удара, на спину. Солдат подался, наклонясь к нему, невыносимо завозил у него внутри штыком, оперся на его грудь ногой, рывком выпростал винтовку, мельком яростно глянул ему в глаза и побежал дальше. В груди разливалась острая, и вместе с тем какая-то неживая, отнимающая силы боль. Ног будто и не было. Небо в просвете листвы между крон двух деревьев было тусклым, с налетом перистых облачков… Он зашарил по земле правой рукой. Где-то рядом ведь должен был лежать выпавший пистолет… А у него оставался еще один магазин… в кармашке… с… пуговичкой…
Над ним появился другой австриец, с носом картошкой и широким подбородком и окладистыми усами, сощурился, закусил губу, и ловко обернув винтовку в руках замахнулся. Приклад молниеносно вырос до размера вселенной и заслонил собой весь белый свет.
И света не стало. *** Пролог четвертый. 1943-й. Андрей. Ночь была острой как бритва, – так были напряжены нервы, нескончаемой как дурной сон, – так велика была усталость. Андрей раз за разом вдавливал в землю штык малой пехотной лопатки. Не вонзал, а именно вдавливал. – Резким движением можно было клацнуть штыком о спрятанный в землю камень, а ночью такие звуки слышно на многие десятки метров… Он вдавливал штык, выворачивал очередной шмат земли, и раз за разом откладывал ту перед собой, формируя защитный бруствер. Рядом так же молчаливыми тенями, с каменой усталостью вгрызались в землю Ефим и Бектимер. …Бои были лютые. Полк выбрался на берег реки большой кровью. Немцы цеплялись за каждый метр этой болотистой земли, и не хотели уступать. Разбитые немецкие соединения откатывались, оставляя мощные заслоны. Эти заслоны почти все и легли, но позволили основным немецким силам переправится на другой берег на заранее подготовленные позиции. Перебраться на другой берег "на плечах" отступающего противника нашим войскам не удалось. И теперь, немец, отгородившись естественным речным барьером Днепра и его притоков, зализывал раны и ждал. Нашим же предстояло форсировать реку перед укрепленными позициями противника. Веселого в этом было мало. А если учесть, что болота на этом участке не позволяли подвести к берегу нашу артиллерию, становилось совсем уж невеселехонько. Чаще всего командир полка отдает батальону приказ через комбата. В этот раз комполка сам пришел в батальон, к бойцам пулеметной роты. Он объяснил бойцам, что полк будет форсировать реку. Объяснил, что болотистая местность нашего берега не позволяет подвести артиллерию так, чтобы она обеспечила действенную огневую поддержку. И поэтому – сжав зубы объяснил комполка – форсирующий реку батальон захлебнется в своей крови. Однако был план, который должен был помочь батальону перебраться через реку. Для плана были нужны добровольцы. План был чистым самоубийством. Добровольцы должны были ночью, скрытно, переправить через реку на немецкий берег станковый пулемет, просочится с ним через немецкие линии обороны, а утром, когда начнется наступление полка, неожиданно ударить огнем с тыла, дезорганизуя и отвлекая на себя противника. Пулеметчики сидели в чудом уцелевшей избе прибрежной деревеньки, слушали комполка, посматривали на комбата, и друг на друга. Андрей среди прочих сидит, знает о чем они думают. Известно, пулеметчик-станкач на войне вообще смертник. Ему в руки дана сила косить солдат врага, как спелую рожь. Но именно поэтому враг всегда и старается убить пулеметчика первым. На него, – на пулеметчика, от врага всегда первое внимание. Стоит пулеметчику объявить себя, как именно на него кидают снаряды и мины, на нем концентрирует огонь пехота, по нему начинают работать коллеги с другой стороны. Поэтому пулеметчик на войне долго не живет. Срок ему, обычно, отмерян короткий. Но зато пулеметчик-станкач выручает всю матушку-пехоту в самые напряженные моменты боя. Только он может сбить огонь врага, только он остановит волну нападающих, когда она уже начнет подхлестывать к самым окопам. От этого пулеметчику от солдат всегда почет и уважение. Сами пулеметчики знают и про свою цену, и про свой срок жизни. А рядом с таким знанием трусость редко живет. Нет среди пулеметчиков трусов. И все же, то что предлагает комполка… Полковая разведка, когда случается ей наведаться через реку на вражеский берег, не нагружается. Одежда, сапоги, автомат, несколько гранат. Все это можно увязать тюком над головой. Попробуй переправься с пулеметом. Вес своего агрегата каждый пулеметчик назубок знает. Даром что в учебке учили, – пулемет свой вес на солдатском хребте на каждом пешем переходе выдавливает. Максим весит двадцать килограмм. Это само тело. Плюс станок – еще двадцать девять килограмм. И это станок еще облегченный, раньше были тяжелее… Бронещиток. Дерьмо если честно, щиток, от обычной пули спасет только если издалека, бронебойная его шьет навылет, а вблизи и хорошим осколком прорубает. Но без него ты за пулеметом вообще как мишень в тире, он хоть как-то скрывает. Нужен щиток – это еще восемь кило. Короба с патронами, каждый весит больше семи кило. Для хорошего боя меньше чем четыре коробки брать не имеет смысла. Значит, семь умножь на четыре, а лучше на шесть. Максим, он как тульский самовар, – при стрельбе водой охлаждается. Сам не пей, а в него залей. Значит большую флягу с собой обязательно – еще четыре ке-гэ. Да еще четыре уже в самом пулеметном кожухе. Все? Нет не все. Теперь добавь к этому вес собственного снаряжения, сапоги, обмундирование, вещмешок, автомат, гранаты, малая пехотная лопатка для окапывания… Не зря в пулеметчики-станкачи стараются набирать самых здоровых, самых жилистых, самых выносливых ребят. Когда война дает возможность отбирать… Не зря в пулеметном отделении станкача по штату пять человек: командир, первый номер, второй номер, и два подносчика, – груза на походе всем хватит. Но пять человек Андрей видел только в учебке, а на войне… Вот сам Андрей – комвзвода, но пока не прибыло пополнение, он и у пулемета за первого номера. Вот Ефим рядом сидит, его второй номер, – и весь расчет. Тащи как хочешь. А теперь вопрос – как со всем этим хозяйством плыть? Ясно, что руками не вытянешь. Со станочком максима как в реку войдешь, – так и нырнешь ко дну свинцовым грузилом. Значит, – нужен плот. А как плыть на плоте под носом у немца? Он теперь пугливый стал. Со своего берега пускает над рекой осветительные ракеты. и шпарит из пулеметов по всему подозрительному. Ладно, допустим переправились. И тогда со всем своим пулеметным скарбом усталый расчет еще должен просочится сквозь немецкие линии? Наша разведка когда рядом с немцем – ходит пластом, пузом землю щупает. Но со станковым пулеметом и коробками не шибко-то поползаешь… м-да… Сидят, мнутся пулеметчики. Глядят на них осунувшиеся комбат и комполка. Если у добровольцев получится, это здорово поможет полку. Если немцы засекут, – стрелковая рота батальона потеряет один из трех своих станковых пулеметов. И бойцов. Убийственный план… Так почему встали и вызвались Андрей и Ефим? И почему подтянулись за ними другие? Как тут ответишь? Андрей и сам не знает. Почему вызвался лично он? Может быть, потому что понимает, – реку все равно придется пересекать, и те кто не сделают этого ночью, сделают это днем, под обстрелом врага. – Это расчет. А может взыграло, вызвался, потому что молод, молодым всегда нечего терять, поэтому они бесстрашнее. – Это порыв. А может потому вызвался, что немцы пришли на его землю, и украли мирную жизнь. И немцы цепляются за захваченную советскую землю, как будто она уже их собственная. И он видел, что немцы делали с непокорными деревнями. И немцы должны ответить ему за это – каждый из них. – Это ненависть. Бывает так, что ты делаешь что-то, но не можешь точно облечь в слова почему? – Бывает. Теперь Андрей это точно знает. Командиры решили что поплывут командир первого пульвзвода младший лейтенант Андрей Дымов, сержант Ефим Михельсон, и рядовой Бектимер Курташев. Русский, еврей, казах – случайно подобрался полный интернационал… Добровольцев готовили всем батальоном, всем миром. Батальон провел разведку боем. Перестрелка помогла выявить немецкие передовые посты охранения выдвинутые к воде. Ночью пускали сверху по реке стволы деревьев, – смотрели где течение несет к другому берегу, прикидывали маршрут. Вместе с комбатом прикидывали, где в немецком тылу лучше расположить пулемет. Плотники сладили плотик, – на толстый обрубок ствола дерева, с остатками ветвей и кроны, укрепили доски, на которых должны были разместиться укрытые ветвями пулемет и боезапас. В избе проверяли пулемет, перебирали замок, мотали сальники, ровняли ленты. По комбатовым часам подкрутили стрелки на своих. Следующей ночью, в высоких кустах у берега осторожно спустили в воду ствол. Теперь столкни его с мели, – река понесет. Погода благоприятствовала, гладь реки тонула в кисельно белом густом тумане. Ефим первый вошел в реку, он должен был плыть в голове ствола, Бектимера пустили на середину. Квадратный, поперек себя шире казах, бесшумно заходил в воду, и глядя на его спину замыкающий Андрей только сейчас подумал, а умеет ли вообще плавать этот молчаливый, в любой ситуации не теряющий головы парень? Он мало что знал о Казахстане, и в мыслях тот далекий край представлялся ему большой непрерывной степью, хотя Бекти всегда говорил, что в Казахстане у них есть все, чем только может одарить природа… Спрашивать уже было поздно. Ничего, главное чтоб Бекти цепко держался за ствол. Андрей остановился, проверил плотно ли держатся на поясе сапоги, заткнутые на спине за ремень, голенищами к низу. Он уже сам шагнул в реку, и вода окатила по ногам холодком, когда сзади из темноты, шурша кустами примчался Василь Павлюченко. Павлюченко был первым номером в пульрасчете с Бектимером, и сейчас он пыхтя и тихонько чертыхаясь пробирался через кусты, таща что-то в правой руке.– Погодьте, хлопчики! – Гася голос прооворил он, – погодьте. Уф, думал не успею я… Бисова трава…
– Кто там? – Спросил комбат, майор Голованов.
– Я это, товарищ майор. Павлюченоко…
– Тише, что ты ломишься, как лось в гон. Что ты здесь?
– Вот я… – Павлюченко, пробрался к воде, – ребятам отдать… Андрей, ты? На, держи.
– Что там? – Спосил Андрей.
– Короб с патронами, – Павлюченко, приблизился к Андрею и шепнул ему на ухо, – а внутри МОЯ лента.
Про ленту Павлюченко в роте знали все. Павлюченко был на войне с белофиннами. Тоже пулеметчиком. И там в качестве трофея надыбал ленту для Максима. Советские ленты были были матерчатыми, из ткани, а ушлые финны наладили выпуск металлических лент. Обычная матерчатая лента для Максима, отличалась капризностью. Стоило чуть не так вложить в неё патрон, или ей самой покосится в лентоприемнике, и пулемет затыкался томительной осечкой. Металлическая финская лента этими недостатками страдала меньше. Павлюченко увез с собой ленту из Карелии. И демобилизовался тайно увозя свой трофей, в родную хату как некий талисман. Он снова призвался со своей лентой, и воевал с ней. Безотказностью этой ленты Павлюченко похвалялся среди других пулеметчиков. Тайну своей ленты он хранил от особистов и командиров, опасаясь, как бы ему не вменили в вину пропаганду иностранного оружия. В батальоне Андрея все без опаски пользовались трофеями, если они попадались с патронами. Но Павлюченко перед этим служил в другой части, и уж кто знает, что там у него было. Короче, Павлюченко перед одними хвалился свой безотказной лентой, а от других скрывал. Эта лента была чем-то вроде дорого его сердцу пунктика. Этой лентой он, честно говоря, слегка всех уже достал. И вот сейчас он стоял перед Андреем и протягивал ему свою ценность.
– А как же?.. – Спросил Андрей.
– Бери, бери, – Закивал большой головой Павлюченко – В ней патронов меньше. Зато она тебя никогда не подведет. А наши тряпки, сам знаешь…
– Ну спасибо Василь. – Андрей взял у ефрейтора коробку.
– Ты главное, это, – буркнул Павлюченко, – Бектимера мне обратно привези. Привык я к нему.
– Ну еще бы. Где ты еще такого здоровяка найдешь. Он пулемет на одном плече, а тебя на втором таскает.
– Во-во.
– Собрались? Спросил Подступая Голованов.
– Собрались, товарищ Майор.
– Ну, давайте ребятки… – сказал комбат. – С богом.
Андрей повернулся, подошел к дереву, пристроил короб с чудодейственной лентой Павлюченко к остальным.
– Толкай потихоньку, ребята. – Скомандовал он.
Он сам наклонился, приладился к ветке, напряг мышцы, пошел отталкиваясь от берега. Он шел вслед за ним, погружаясь все больше, сперва по бедро, потом по пояс, грудь, и наконец в последний раз оттолкнувшись от дна ногами уцепился за поплывший ствол. При свете луны и звезд он сквозь ветви видел перед собой впереди видел темную тень затылка Бектимера. Дальше впереди уде на грани тьмы совсем смутно маячила голова Ефима…
– Подгребай помаленьку, шепнул Андрей.
Правой рукой он держался за полузатопленный ствол, а левой загребал к чужому берегу.
Вода постепенно выхолаживала, и все же вокруг было так тихо, что даже не верилось, что сейчас идет война. Где-то справа вдалеке пророкотал короткой очередью немецкий пулемет, вдалеке вспыхивали в небе вспышки осветительных ракет, побиваясь через туман зыбким молочным цветом.. На них немцы никогда не супились. Но раньше они имели склонность педантично пускать их через равные промежутки времени. Наши научили их, что это так делать не следует. Было время, когда они наступали, и учили, учили, учили нас. А мы только мотали на ус. Теперь и им приходилось учится. Теперь немец пускал ракеты с рваным интервалом. Вода в тумане тихонько, как-то очень по мирному плескалась. Течение медленно но верно сносило их к вражескому берегу. Один раз они чудом разминулись с корпусом полузатопленной лодки, которая плыла своими бортами почти вровень с водой. Вдруг с чужого берега свистнуло, и – Андрею показалось, что прямо над ними – вспыхнула близкая осветительная ракета. Ночное проклятое солнце зависло над рекой, медленно опускаясь на парашюте, отбрасывая от предметов резкие тени. Андрей опустился в воду по самые уши, корябаясь мокрой щекой о кору дерева. Несколько бесконечных секунд, он жался к воде под помаргивающим светом. А потом с немецкого берега заработал пулемет.