Чтение онлайн

Об Акиндиновом, следовательно, ложном писании.

3. Для Акиндина, стало быть, изобилие слов лжи — доказательство величия собственного злословия. Ибо оно таково, что если бы кто, оставив в стороне его собственные новшества в отношении божественных догматов и клеветы на тех, кому он явным образом стремится противостоять, разнообразные искажения и перетолкования отеческих высказываний и мыслей, которые он выдвигает, и упоминаемые им, но не бывшие, судебные дела и заседания, и вообще всю его ложь, которая нуждается в изобличении другими, предложит [слушающим] одно лишь то, что изобличается его собственными словами, то не выдержит никакое ухо, если он, показав это вкратце, не решит не излагать большую часть этого. Ведь и Варлаама, самого своего наставника в заблуждении, в сфабрикованной к Собору речи, он называет злославным и хулителем, и отверженным, как иночествовавшего против божественного света, а устно иной раз даже и прямо предает его анафеме. А когда он писал к обретающемуся у латинян Лапине, или скорее отписывал [ему], спрашивавшему в своих к нему письмах, чем Варлаам, будучи в Константинополе, согрешил относительно догматов благочестия, говорит: «Я не могу сказать, что бы он согрешил в чем–то относительно догматов благочестия, будучи там». Так что и собор, в его присутствии голосованием осудивший [Варлаама] как хулителя, и вынесенные о нем на этом соборе решения — не понеся которые, тот удалился бегством — он снова отвергает.

{стр. 269}

4. Но сам он опять же, когда, одновременно ласкательством и дарами привлекши к себе жадных до них, состязался с [восседающими] на чтимой трибуне и, быв тотчас же изобличен лучшими из архиереев, официально был ими низложен [1226] и когда благочестивыми царями и представителями власти, и вообще всеми православными, как некая чума, был изгнан из оград священной церкви, тотчас же написал памфлет [с изложением] своего учения, будучи уверен, что сможет всех ввести в заблуждение, если только будет представлять свое [учение] в ложном свете, однако и таким образом не смог избежать осуждения, поскольку все на деле знали истинное [его исповедание], что стало отчетливо видно на всеобщем Соборе. Итак, в этом самом памфлете он опять говорит: «Мы принимаем, и от души приветствуем и созванный в присутствии благочестивейшего, блаженно почившего и приснопамятного царя нашего Собор, исследовавший и отвергнувший все то, что Варлаамом о неприступном и божественном свете Преображения сказано охульно и злославно». И в конце этого памфлета он настаивает, что думает так и всегда пребывает в этих [учениях], и никогда не будет думать по другому, даже если кто наведет на него тысячи смертей. Но еще и четыре полных месяца не истекло, когда он, не будучи вовсе никем принужден, но просто в ответ на вопрос Лапина, пишет, как я сказал, что Варлаам здесь отнюдь не был изобличен как хулитель и злославный в отношении божественных вещей.

5. Но в той сфабрикованной им речи он говорит, что и созванный после бегства Варлаама по его поводу собор признал его защитником благочестия, и утверждает, будто он все то, что ему любезно, постановил и голосованием утвердил. И, простирая долгую речь к тем из архиереев, кто тогда присутствовал, он говорит будто бы в подтверждение истины написанного им: «разве это не так, о торжественнейшие, и я что–то прибавляю?» Так, не краснея, он злоупотребляет ложью. Спустя же немного времени в письме к одному Фессалоникийцу из числа знающих о его осуждении на том суде он называет этот Собор «сатанинским и ничуть не уступающим иудейскому синедриону [созванному] против Христа». Но и вышедший на двух этих Соборах Томос он там явным образом называет точным по благочестию, а во всех остальных своих сочинениях — и даже в тех, что написаны после той речи — пытается показать его исполненным всяческого нечестия. Что нам говорить о себе самих, против которых он очевидным образом так неистовствует, [о том] как он {стр. 270} собственноручными писаниями засвидетельствовал согласие с нами, поскольку тщательно испытав, как он сам там пишет, узнал, что мы во всем, что пишем и что говорим, в точности согласны со святыми? Поистине, слов его, непоследовательных и противоположных [друг другу], о божественном свете и божественной благодати, целая наша книга, посланная к мудрому Кизическому предстоятелю, едва охватила большую часть. А множество божественностей, которые он вводит якобы в защиту единой [божественности], и неравенство, и неподобие, и совершенное противостояние этих им вносимых божественностей по отношению друг к другу, кто сможет высказать в немногих словах? Но можно и это обозреть из прежних обличений.

О том, что из того, что он пишет о [явившемся] в преображении Господа свете, видно, что он считает его неким непостоянным явлением, тварным и чувственным, и измышляет, что у Христа три природы и две божественности: высшая и во всех смыслах уступающая.

6. Чего еще я, как вижу, не упомянул на протяжении слов к нему — это что сей поборник, как сам он говорит, единой божественности, и к двум благочестиво нами почитаемым во Христе природам нечестиво прибавляет третью, мысля не одну в двух природах божественность Господа, но две божественности одного Христа в трех природах. И самое парадоксальное, что он говорит, будто не тотчас же в зачатии Девой и от Нее бессеменном рождении таковым явился Христос, но позже, от Фаворской горы, — не знаю уж как, ибо гора — не свет, — принял мнящуюся ему третью световидную природу и вторую божественность. А что превосходит еще и это злочестивое новоглаголание , это [то, что] он говорит: «Если только кто–нибудь не полагает, что у Христа две божественности: одна — во всех смыслах низшая, а другая — высшая; одна безначальная, а другая — от явления на горе получившая начало и с того времени неотделимо сосуществующая с человеческим [естеством] Христа, то он говорит о двух божественностях — высшей и низшей» [1227] .

{стр. 271}

7. Ибо, предложив приведенные нами и высоким наименованием свидетельствующие о нетварности света в противовес сказанному Варлаамом, который первым взялся божественнейший свет беззаконно низводить до уровня твари, [слова песнопений], что

и:

и согласно богослову Григорию «свет — это показанная божественность» [1231] ; и «таким придет снова Господь, каким он был виден ученикам на горе или показался, когда плотское было побеждено божественностью» [1232] ; и что— по Дамасскому богослову, — «показался избранным из апостолов на горе нетварный свет божественности» [1233] ; это выставив и великое множество глумлений испустив против помышляющих нетварным этот божественнейший свет, будто бы они поэтому говорят о двух божественностях, — то есть о светоначальной сущности Божьей и из нее подаваемом достойным сиянии, — он затем сам, будучи, по его словам, поклонником единой божественности, — несветлой и лишенной соответствующей светлости, — говорит: «Можно сказанное понять и истолковать без ущерба и соблазна, к предотвращению этого рискованного новшества. Ибо как некоторые видели Бога в человеческом облике либо старцем, либо юношей, и [однако] Он не является этим, и не таково Божественное, ибо оно абсолютно лишено формы, образа и вида, так [надо понимать] и [выражение] «свет — показанная божественность», и таким образом нетварный свет, «был виден ученикам на горе». Кроме того, те [явления] равным образом воз{стр. 272}никли и исчезли, исполнив необходимое в тех [обстоятельствах], в которых они были использованы Богом, а тела Господня светлость и обожение, которое здесь именуется и божественностью, будет, — говорят святые, — вечно в славу и наслаждение нашей природы, приходящей благодаря вере и доблести к завершению».

8. Итак, сказав, что божественность апостолам на горе явилась в виде света, как бывало, что пророкам Бог являлся в человеческом облике, он думает, будто показал, что этот свет абсолютно никоим образом не божественен. Ибо Божество — не что–то антропоморфное, как и сам он этими словами говорит, что ни эти [явления], ни таковой [свет] — не Божество. Стало быть и он, как и Варлаам, объявляет оный свет безипостасным призраком, чувственным и тварным, и некогда возникшим, но никогда не существующим, которое если, явившись, и не отошло назад в небытие, то все же тварно, поскольку возникло [из небытия]. Так–то он от души приемлет и лобызает, как он письменно уверял, Собор, изобличивший хульно и злославно сказанное Варлаамом о божественном свете Преображения. Прибавил же он [нечто] и от себя к злочестивым новшествам Варлаама, уча, что этот свет вечно сопребывает с телом Господним, будучи во всем иным по отношению и к человеческой, и к божественной природе, — ибо ни одна из них не есть призрак или какой–то чувственный и безипостасный свет, — указал, что вместе с человеческой природой — увы чуждому учению! — истинный Бог и Сын Божий воспринял с горы и эту фантастическую и безипостасную природу, так что Он теперь и вовек состоит из трех природ: божественной, человеческой и [природы] того света, из которых одна — то есть человечество — никак не есть божественность; другая — возникшая, согласно ему, позже нее и лжеименная божественность, как [лишь] кажущаяся божественностью и начавшаяся, и возникшая; а третья — истинная божественность. Таково–то у него «слово верное Богу, — как он, похваляясь, говорит, — благоговейное по отношению к божественному, и надежное в отношении установленных пределов благочестия». «Таковой, стало быть, — говорит он, — тварный, и чувственный, и призрачный свет будет сопребывать с человеческим [телом] Христа в славу и наслаждение усовершившимся через веру и добродетель». Отсюда очевидно, что не тот свет, чем бы он не был, но самого Бога он считает тварным, чувственным и безипостасным.

Доказательство того, что хотя Акиндин и притворяется, будто защищает одну божественность, но [на самом деле] никакую не почитает нетварной.

9. «Ибо тогда сынам будущего века, — согласно богословам, — не будет нужды ни в воздухе, ни в свете, ни в месте и тому подоб{стр. 273}ных вещах, но вместо всего будет для них божественное» [1234] , и будет Бог всяческая во всех [1235] , по апостолу «когда, — согласно богослову Григорию, — мы больше не будем многим, как теперь, движениями и претерпеваниями, вовсе ничего от Бога не нося в себе самих или [нося совсем] немного, но всецело будем боговидными, вмещающими всего и одного только Бога, ибо это — совершенство, к которому мы стремимся» [1236] . Поскольку же это для нас совершенство — стать вмещающими одного лишь единого Бога, и Бог тогда будет вместо всего для усовершившихся через добродетель и веру, а слава и наслаждение, согласно Акиндину, нашей природы, достигшей цели в будущем благодаря доблести и вере, — это, согласно нему, безипостасный и призрачный свет, тварный и чувственный, то Сам Бог, согласно ему, будет тварным, чувственным и безипостасным призраком. Стало быть, он не почитает никакую нетварную божественность и, будучи поистине безбожным, как во всем остальном притворяется, вводя в заблуждение многих, будто мыслит [благоразумно], дабы отторгнуть от надежного мнения, хитростью привлекая к себе обманывающихся, так и [здесь] притворяется, будто он выступает в защиту одной нетварной божественности. Преисполняясь же сам этой безбожнейшей мыслью, он объявляет божественный свет не только тварным и чувственным, но и в высшей степени худшим чувственного света, и вместе с этим некими новыми и чуждыми примышлениями постоянно пытается затмить и само зломудрие Варлаама [своими] изливающимися на этот божественный свет хулами.

10. Ибо тот говорил: «Все мыслящее и мыслимое более чтимо, чем свет [явленный] во время божественного преображения, так как он достиг зрения через воздух, — как он полагает умоповрежденно — и подпал чувственной силе, и указывает видящим только чувственное, будучи материальным и наделенным формой , и является в месте и во времени, и окрашивает воздух», в связи с чем он и был изобличен соборно [1237] , как в высшей степени злочестиво мудрствующий. А этот произносит хулы не только на воссиявший на горе от Спасителя свет, — столь же бездумно [как и тот], но ухватившись за некий, по его мнению, предлог: что [этот свет] был виден на земле и людьми, и к тому же вращающимися в сем тленном мире, — но и на сам пренебесный, и предмирный и премирный свет, в коем [пребывают] все ангельские чины [1238] , которые либо по порядку положения [в иерархии] делят между собой просвещение, либо в меру просвещения приемлют [то или иное] положение, говоря словами Григория {стр. 274} Богослова [1239] . Итак, он объявляет, что и этот свет вечных ангелов является тварным, и пытается показать его худшим чувственного света.

О том, что и о пренебесном и предмирном, и премирном свете Акиндин измышляет, будто он есть творение, и явным образом высказывает это.

11. Ибо тогда как великий Василий, сказав мимоходом о тьме, которая прежде сотворения чувственного света была верху бездны [1240] : «Какого света лишенным вдруг нашлось место в мире, так что тьма была верху воды [1241] ?» [1242] , и затем присовокупив и собственное свое мнение, говорит: «Мы думаем, что если и было что–либо прежде составления этого чувственного и тленного мира, то оно, очевидно, было во свете: ибо ни ангельские чины, ни все небесные воинства, ни вообще все, что только есть именуемого или не именуемого из числа словесных природ и служебных духов [1243] , не проводили жизнь во тьме, но во свете и всяком духовном радовании имели подобающее им состояние. И против сего никто не будет спорить, тем паче тот, кто в числе обетований ожидает пренебесного света, о котором говорит Соломон: «свет праведным всегда» [1244] , и апостол: «благодаряще Бога и Отца, призвавшаго нас в причастие наследия святых во свете» [1245] . Ибо если осужденные посылаются во тьму кромешную, то очевидно, что совершившие достойное воздаяния имеют упокоение в премирном свете. Когда же, повелением Божиим, возникло небо, тотчас же натянутое вокруг того, что заключено внутри его поверхности, обладающее сплошным телом, достаточным для того, чтобы отделить то, что внутри, от того, что снаружи, то оно по необходимости оставшееся в нем место сделало несветлым, пресекши сияние [идущее] совне» [1246] . Выставив это, Акиндин говорит, что «думает, будто этой главой мы введены в заблуждение и учим о низшей нетварной и по самой себе видимой телесными очами божественности, не понимая, что нетварный и сверхсущностный свет не преграждается сплошным телом, но повсюду присутствует и через все проникает неудержимо и беспрепятственно». Ибо если {стр. 275} и ангельскому естеству которое тварно, небесная поверхность не препятствует нисходить даже до нас, когда оно посылаемо на служение Сотворившим [его], то как бы нетварному свету воспрепятствовало тело неба? Впрочем, как и сам этот [свет] кто–либо видел или видит телесными очами, когда сказал великий Василий, что он изначально прегражден небесной поверхностью, и сияние его прервано? Сочинив весь этот вздор о нетленном и премирном свете, нечестиво и вместе умоповрежденно, он затем, высказываясь против нас, заключает: «очевидно, что этот человек во всем заблуждается».

12. «Думает» же сказал он о нас в начале, поскольку нигде в [наших] словах не видел, чтобы мы упоминали об этом изречении. Ибо если [оно] и о премирном свете, то возжелавшим извратить его оно легко поддается из–за присущей ему неясности, и должно было быть выдвинуто Акиндином, как оно и было выдвинуто и сильно извращено и искажено, как [наше] слово по ходу покажет. Ибо это издревле в обычае у лукавых ересиархов — ясным местам Писания придавать иной смысл посредством неясных, и таким образом софистически сбивать с толку совращаемых ими. Мы же показываем благочестивое учение в защиту божественного света из [слов] тех, чье разумение ясное и четкое, и не только во всех отношениях незамутненное, но и светлейшее подобно свету. Но поскольку он, исходя из того, что сам «думает», будто кто–то впал в заблуждение, заявлял, что это очевидно, то очевидно будет, что и сам он является пребывающим в заблуждении ничуть не менее, если и не более, поскольку некоторые — и к тому же не немногие и не случайные [люди] — «думают», что он таков. Ибо соответственно таковым его доказательствам и нам это пригодится для доказательства; а если то, что он заблуждается, показывается его собственными методами, [то ясно, что] мы не заблуждаемся.