Чтение онлайн

— Ахлян ва-сахлян, — приветствовал их Юсуф. Он указал на расставленную еду. Таково было гостеприимство, подобающее любым гостям. — Садитесь. Ешьте и пейте.

— Шукран Аллах, малик, — сказала Асма. — Твой прием — честь для нас.

Она села первой, за ней последовали дочери. Каждая откусила по маленькому кусочку хлеба и сделала глоток воды, затем отставила еду в сторону.

— После месяцев в окружении одних лишь воинов, — сказал Юсуф Асме, — радостно взирать на такую красоту, какой обладаете вы и ваши дочери. Это все равно что найти оазис в пустыне.

Юсуфа больше заботило их послание, чем их внешность, но определенные формальности нужно было соблюсти.

— Я вижу, твоя слава учтивого человека так же заслуженна, как и твоя слава воина, малик. Надеюсь, твоя слава милосердного правителя столь же обоснованна.

Это было хорошо сказано. Эта Асма была умна.

— Те, кто признает свои ошибки и принимает мой суд, всегда найдут во мне милосердие, — сказал он ей.

— Тогда я молю о милости для народа Мосула. Они ничем тебя не оскорбили, но именно они страдают от этой осады больше всех. Зерно на вес золота. Людей убивают за каравай хлеба. Сотни голодающих детей просят милостыню на улицах. Будь милосерден, малик. Если не снимешь осаду, то хотя бы пришли еды для нашего народа.

Еды, которая, без сомнения, пойдет на прокорм солдат Изз ад-Дина.

— Если твои люди хотят еды, им нужно лишь открыть мне ворота.

Асма покачала головой.

— Наш народ прежде всего предан. Они никогда не предадут Изз ад-Дина.

— Посмотрим, хатун. Говорят, голодное брюхо не знает преданности.

Глаза Асмы сузились. Когда она заговорила снова, в ее голосе прорезались гневные нотки.

— Ты называешь себя слугой ислама, малик. Почему же тогда ты здесь, на востоке, сражаешься со своими братьями, когда враг далеко на западе, в Иерусалиме?

— Ты прекрасно знаешь, почему я здесь. Я не могу сражаться с франками, пока боюсь ножа в спину, стоит мне повернуться.

— Ты прикрываешь свои амбиции красивыми словами. Если все, чего ты ищешь, — это обезопасить свои границы, то заключи мир с Мосулом. Не разрушай его.

Наконец, они подошли к сути дела. Юсуф кивнул, предлагая ей продолжать.

— Изз ад-Дин предлагает десятилетнее перемирие. Мои дочери выйдут замуж за твоих сыновей. Ты освободишь эмиров к востоку от Мосула от их клятв тебе. Взамен Изз ад-Дин позволит тебе сохранить земли на западе.

Юсуф изогнул бровь.

— Он позволит мне? Он не может мне помешать. Я не ищу перемирия, хатун. Я пришел за Мосулом, и он будет моим.

Одна из дочерей всхлипнула. Она начала громко плакать. Другая присоединилась. Юсуф едва сдержал улыбку, настолько прозрачной была уловка. Сама Асма сделала вид, что утирает слезу.

— Ты оставишь нас ни с чем? — потребовала она ответа, и голос ее задрожал. — Ты убьешь своих братьев-мусульман? Ты обречешь моих дочерей на жизнь в нищете, сделаешь их шлюхами своих солдат? Я вижу, что легенда о твоем благочестии — ложь. Ты не человек Божий.

Юсуф мягко улыбнулся. Он тоже умел играть в эту игру.

— Я не желаю вреда твоим добрым дочерям, хатун.

— Тогда ты заключишь мир?

— Если Изз ад-Дин преклонит передо мной колени как мой подданный, я дарую ему жизнь и пощажу его воинов и народ Мосула. Я отдам твоему мужу в правление провинцию Синджар.

— Синджар? — Асма произнесла это слово так, будто оно оставило во рту дурной привкус. Она поднялась, и ее дочери последовали ее примеру. — Изз ад-Дин — потомок великого Имад ад-Дина Занги. Он никогда не склонится перед таким курдом, как ты.

— Тогда он умрет, и Мосул падет. Когда этот день настанет, даже слезы твоих дочерей тебя не спасут. Иди и скажи это своему мужу.

***

Юсуф сгорбился под плащом, выезжая из лагеря для вечернего осмотра стражи. Осада длилась уже семь месяцев, и пришла зима. Тяжелый мокрый снег скапливался на капюшоне его плаща, а конь взбивал грязь, забрызгивая ноги Юсуфа. «Может, в Мосуле и голодают, — размышлял Юсуф, — но у них хотя бы есть крыша над головой». Он едва помнил, когда в последний раз был в тепле. Казалось, зимний холод проник в самые кости. А боль в животе стала хуже, чем когда-либо. Сегодня был последний день Рамадана; возможно, когда ежедневный пост закончится, ему станет лучше. Он взглянул на Сакра, который сидел прямо, с непокрытой головой. Казалось, он не замечал холода. Эх, снова стать бы молодым.

Сквозь снежную пелену впереди Юсуф разглядел ряды мамлюков. Стража, выставленная у самых северных ворот Мосула, вытянулась по стойке «смирно» при его приближении. Он знал, что воинам приходится хуже, чем ему. Некоторые дрожали от холода, сжимая копья. Они опустились на колени в грязь, когда он проезжал мимо.

— Сакр, — позвал Юсуф, — пошли гонца в лагерь. Пусть повара приготовят горячий суп и принесут его страже.

— Слушаюсь, малик.

Юсуф поехал дальше, к следующему дозору. Огонь в животе разгорался все сильнее. Он почувствовал внезапный, острый укол боли, словно в живот вонзили раскаленную кочергу. Он спешился и упал на четвереньки в грязь, и его сильно вырвало. Рвота была красной от крови.

Сакр тут же оказался рядом.

— Вам дурно, малик? Я позову лекарей.

Юсуф отмахнулся.

— Оставь меня. — Он попытался встать, но голова его кружилась, а ноги ослабли. Он рухнул и перекатился на спину. Последнее, что он помнил, было прикосновение мокрого снега к его горячим щекам. А потом мир померк…

Он не знал, как долго был без сознания, но через какое-то время к нему пришли видения. Он увидел своего сына, аль-Салиха, еще младенцем, ползущим к нему из темноты. Младенец превратился в мужчину, державшего золотой меч с широким, изогнутым клинком. Когда он заговорил, голос аль-Салиха был глухим и холодным, голосом мертвеца. «Мести, отец. Я жажду мести». Он взмахнул клинком, и Юсуф отпрыгнул в сторону. Теперь он был в доспехах, с мечом в руке. Он встретил следующий удар сына и отразил его. Юсуф нанес ответный удар, и его клинок распорол живот аль-Салиха. Крови не было.

Аль-Салих снова напал, рубя сверху вниз. Юсуф уклонился от удара и пронзил сына мечом. Аль-Салих рассмеялся глухим смехом, похожим на стук костей. «Ты не можешь убить меня, отец. Я уже мертв». Он протянул к Юсуфу руки, и когда они сомкнулись на его горле, аль-Салих превратился в свою мать, Азимат. Юсуф оттолкнул ее, но она снова набросилась, царапая его лицо длинными ногтями. Ее рука снова сомкнулась на его горле и начала сжиматься. Юсуф схватил ее за руки и попытался их оттащить, но хватка ее была железной. Он отчаянно задыхался.

— Я знаю, — прохрипела она. — Я знаю, что ты сделал.

Плоть на ее руках начала разлагаться в его ладонях. Лицо ее стало серым, кожа сползала, обнажая белую кость.

— Я знаю!

Ее пальцы сжимались все сильнее и сильнее, выжимая из него последний воздух. Он снова погрузился во тьму.

***

Январь 1186 года. Харран

Юсуф очнулся в тусклой комнате. Он лежал в мягкой постели, а над ним на потолке плясали тени, отбрасываемые свечой, что мерцала на прикроватном столике. Он попытался позвать слугу, но издал лишь сдавленный хрип. В горле было невыносимо сухо. Он попытался встать, но снова рухнул на пуховую перину, голова его кружилась. Он услышал голоса и повернул голову, найдя взглядом дверь. Она была открыта. Снаружи он увидел смутные фигуры, говорившие приглушенными голосами.