Чтение онлайн

Мы не можем не поражаться свидетельствам людей, которые сильно страдали, но находили смысл в страдании. В работе «Человек в поисках смысла» Франкл настаивает на том, что, даже если мы не способны контролировать ситуацию и влиять на нее, за нами всегда остается право определенным образом к ней относиться. В нацистских концентрационных лагерях не было свободы и жизни людей находились в руках других. Однако, по мнению Франкла, каждый делает свой выбор: некоторые сдаются, некоторые тратят все силы на оскорбления и проклятия тюремщиков, но есть и те, кто воспринимают это как жертву, принесенную во благо других людей [107] . Некоторые даже сохраняют при этом чувство юмора. Франкл утверждал, что сама жизнь зависит от поисков смысла. Он писал, что «страдание перестает быть страданием в тот момент, когда оно обретает смысл», потому что смысл всегда обладает терапевтическим действием (Frankl, 2006, p. 135). Мы верим, что в нас есть «воля к смыслу», вынуждающая нас постоянно его искать. Наши поиски смысла – лучший показатель душевного здоровья [108] .

Еще раз вспомним слова Юнга: «Бессмысленность несовместима с полнотой жизни и, следовательно, означает болезнь» (Jung, 1961, p. 340; Юнг, 1998, с. 413). Он пришел к выводу, что каждый третий человек из тех, кто обращается к психотерапевту, не страдает от какого-либо клинически распознаваемого расстройства. Основной проблемой этих людей является отсутствие смысла и цели в жизни. Все они были отважными, талантливыми людьми, но страдали от «общего невроза нашего времени», от чувства тщетности, отсутствия духовной связи и отсутствия мифа, в который можно верить, истории, которую можно было бы прожить (там же). Многие люди и сегодня находятся точно в таком же состоянии. Кто-то несчастлив, потому что не видит смысла в жизни, кто-то страдает от депрессии по каким-то причинам и не может найти смысл этого душевного страдания. К сожалению, наша культура не допускает, что депрессия может быть ответом на жизненный кризис, указывающим на необходимость интроспекции, ухода от рутины, переоценки собственного положения. Депрессия уже давно является чисто медицинской проблемой, единственным средством от которой являются антидепрессанты, хотя их стоило бы использовать лишь как вспомогательное средство для ослабления невыносимых страданий в рамках более широкого подхода, подразумевающего, в первую очередь, обретение смысла страдания. Сами по себе антидепрессанты могут стать причиной адаптации человека к чему-то чуждому и ненужному.

Многие из тех, кто чего-то добились в жизни, в какой-то момент спрашивают сами себя: «Неужели за всем этим ничего нет? Неужели больше не к чему стремиться?». Они задумываются о том, был ли в их успехе какой-либо смысл. Юнг считал, что к таким мыслям люди приходят потому, что изначально неправильно относились к поискам смысла либо находили неверные ответы на жизненные вопросы. Они гонятся за статусом, деньгами и внешним успехом, однако, даже добившись всего этого, остаются несчастливы. Они «страдают духовной узостью» (Jung, 1961, p. 140 / Юнг, 1998, с. 178). Если же личности удается встать на путь духовного развития, то многие трудности исчезают. Юнг находил этот вопрос настолько важным, что даже считал бесплодными всякие попытки обретения смысла без обращения к одной из форм религиозности. Под этим он не имел в виду обращение к той или иной традиции или вероучению, он имел в виду обретение персонального мифа, смысла, рождающегося из нуминозного переживания и связи с Самостью. Подобного рода смысл открывает нам новую перспективу. По словам Яффе (Jaffe, 1983), Юнг наделил поиски смысла поистине мифологическим значением, утверждая, что метафизической целью человечества является постоянное расширение сознания. Этот смысл жизни полностью удовлетворял его, однако каждому из нас предстоит найти свой ответ.

Вопрос о том, имеет ли жизнь смысл или является цепочкой случайностей, особенно мучает тех, кто когда-то принадлежал к одной из коллективных религий, но затем утратил веру. Раньше на Западе христианство и иудаизм давали людям ответы на все вопросы и содержали указания на любые случаи жизни, но это уже давно не так. Теперь нам приходится отправляться на поиски нашего личностного смысла. Дорога в рай априорных фактов и свидетельств закрыта, и наши поиски смысла чаще всего начинаются с кризиса веры. Некоторые люди в такой ситуации становятся фундаменталистами, получая для себя таким образом однозначные ответы на все жизненные вопросы. Однако точка зрения фундаментализма на смысл страдания может оказаться пагубной. Например, некоторые христиане-фундаменталисты считают психологию «безбожной» дисциплиной (Bobgan and Bobgan, 1987, p. 6). Такая позиция кажется нелепой; поскольку психика есть средство переживания нуминозного, ее изучение может помочь понять проявления божественного в личности. Однако вышеупомянутые авторы считают страдание следствием отчуждения от Бога по причине нашей греховной природы и греховности мира в целом, ставшего таким после падения Адама (там же, p. 207). С этой точки зрения, один лишь путь Иисуса может быть путем восстановления связи с Богом. Путь к искуплению – один, «тесны врата и узок путь» (Мф. 7:14), а психотерапия потенциально разрушительна (Bobgan and Bobgan, 1987, p. 225). Подобная позиция может вызвать чувство вины, которое может быть ослаблено лишь традиционным вероучением – получается, что религия порождает болезнь, средство от которой есть лишь у нее. Идея о том, что страдание есть результат греха, может заставить человека думать о том, что Бог его покинул или карает его за грехи – все это лишь усугубляет состояние индивида. Нельзя согласиться с провозглашением точки зрения одной из религий на смысл страдания как единственно правильной. Ведь всякая традиция основывается на уже готовых понятиях об отношениях человека и божества, но от страдания не освободиться при помощи вероучения; нам необходимо наблюдать за самим страданием и за тем, к каким переживаниям и чувствам оно приводит.

Если традиционные «рецепты» не помогают, то нам следует искать собственный личностный смысл, ориентируясь на наши переживания нуминозного, не требующие заверения со стороны того или иного духовного авторитета. Один из источников такого смысла – сновидения. Я приведу в пример сон одного психотерапевта, который переживал тяжелый жизненный кризис, сомневался в эффективности своей работы и в ее общем смысле.

Этот сон кардинально изменил позицию сновидца. Он понял, что может помогать людям, даже не делая ничего особенно сложного. Сновидение показало, что исцелять он может и без всех своих технических навыков и знаний. Он позволил своей душе вести его и помогал людям одним лишь прикосновением и своим присутствием.

Помочь могут и особого рода видения. Умирающая от рака женщина в течение последнего года жизни пыталась понять свое детство, в первую очередь неприятные конфликты между родителями, из-за которых атмосфера в семье всегда была тяжелой. И хотя она уже доживала свои последние дни, ей казалось очень важным обрести в конце концов некий взгляд на все эти проблемы. Однажды утром, незадолго до смерти, она проснулась с настойчивым ощущением того, что ее давно умершие родители стоят рядом с кроватью, хотя физически она их не видела. К ее удивлению и облегчению, они казались очень спокойными и дружными. Затем на ее кровати появилась небольшая золотая чаша. В ней было масло, из чаши выбрасывались золотистые искры. Родители как бы передали ей послание: «С помощью этой чаши ты должна благословлять других». Масло казалось священным и целительным, у нее возникли ассоциации с библейским ритуалом миропомазания [109] . Смысл, порождаемый подобными нуминозными переживаниями, обладает большой эмоциональной силой, особенно если он перекликается с какими-либо важными жизненными ситуациями или периодами.

Обнаружение истинного смысла способствует укреплению чувства собственного «Я». Однако могут возникать и защитные реакции, уводящие в сторону от подлинного смысла. Терапевт должен быть очень внимателен и осторожен, ведь порой «выход за пределы страдания» может скрывать попытки отрицания всей серьезности ситуации. Настоящий выход за эти пределы означает, что мы целиком и полностью пережили ситуацию, переварили ее. Мы развили в себе зрелое отношение к страданию и, возможно, даже поняли его глубинный смысл. Только после этого мы можем выйти за его пределы.

Анализируя воздействие и его последствия, терапевт сможет отличить защитный механизм от правильного подхода к страданию. Последний всегда благотворно влияет на личность, помогает найти путь, направление движения, пересмотреть ценности и ориентиры, углубить самосознание и развить способность к сочувствию и сопереживанию. Однако всего этого может и не быть, если в наше страдание будет вплетаться мазохизм вроде мыслей о том, что «Я могу приблизиться к Богу только через страдание», или бредовых мессианских идей о том, что страдалец является как бы новым Иисусом. Подобные квазиразрешения страдания никак не помогают личности, создавая лишь видимость некоего благостного состояния. Невротические решения проблем являются попытками скрепить хрупкое чувство собственного «Я», в то время как бредовые идеи используются для обоснования невыносимой боли и хаоса. Так мы лишь уходим от проблемы, а личность остается погруженной в конфликт.

Смысл, который мы обретаем, зачастую трудно передать другим; он оказывается слишком личным, хотя может основываться на традиционных понятиях вроде кармы, реинкарнации или представления о том, что мир – это школа развития души [110] . Подобно любой традиционной идее, учение о законе кармы может быть использовано в качестве защиты, например, для укрепления мазохистской позиции. Понятие кармы не используется для ухода от ответственности или для обоснования отрицания, бездействия, равнодушия к другим или себялюбия. Понятие кармы может помочь нам стойко и невозмутимо пережить страдание. Например, в рамках традиционного отношения к плохой карме Эго рассматривается как активная сторона драмы, в то время как истинная Самость выводится за пределы страдания. Идея кармы типична для тех мифологем, которые удовлетворяют наше духовное любопытство, но ничего не говорят об истине, потому что не могут быть ни доказаны, ни опровергнуты. Важно быть уверенным в том, что страдалец принимает ту или иную идею на глубинном уровне понимания и интуиции, а не пытается рационализировать свою проблему. Обретение подлинного смысла всегда вызывает эмоциональный резонанс в терапевте, в то время как интеллектуальные обоснования не несут эмоциональной глубины. И тогда все отсылки к закону кармы или Божьей воле просто скрывают состояние обреченности и бессилия. Даже если терапевт эмпатически ощущает, что имеет дело с защитным механизмом, а не подлинным ответом на страдание, ему иногда приходится подыгрывать, если никакое другое решение проблемы невозможно.

Наличие крепкой связи с другой личностью помогает понять, идет ли нам страдание на пользу или во вред. Даже если в период страдания нам не к кому обратиться, мы можем использовать детские воспоминания, когда появление нужного человека (или даже домашнего животного) помогало избавиться от всех тревог и страхов. Можно сказать, что переживание любящего родителя всегда живет внутри нас и может быть использовано как источник силы. Подобные ранние переживания вносят свой вклад в последующие отношения с терапевтом и увеличивают вероятность благотворного воздействия терапии. То, как мы справлялись со страданием в детстве, будет напрямую влиять на наш подход к страданию во взрослой жизни.

Пережив период страданий, мы сможем осознать, что наше страдание создало особое пространство, контейнер для эмпатического сострадания по отношению к другим. Порой более широкий смысл страдания открывается нам, когда мы начинаем помогать другим справляться с их трудностями. Часто такое происходит с наркоманами или теми, кто страдал от жестокого обращения в детстве, – после преодоления собственного кризиса они находят силы и способность помогать другим людям, страдающим от тех же проблем. Например, женщина, страдающая от проблем с питанием, постоянно переживает за свое тело. Но она понимает, что это не только ее страдание; ей необходимо осознать и сбросить бремя предшествующих поколений, которое она не хочет передавать собственным детям и потомкам. Проблемы, подобные этой, показывают, как неправильно раньше относились к женщинам, которым в наши дни приходится бороться одновременно и с семейными, и с социальными наследственными проблемами. Более общие вопросы материнства, питания и вида собственного тела всегда были и остаются очень важными для женщин. Если мы говорим о женщине-терапевте, то в таком положении она обязательно будет ощущать себя раненым целителем; осознание собственной раны поможет ей в понимании и исцелении ран других. То есть на всех нас лежит коллективное бремя, а наши личные переживания обретают смысл в те моменты, когда мы используем накопленный нами опыт для других. Такой подход требует выхода за собственные пределы, способности забыть о себе, чтобы оказать помощь другим. Для этого нужно уметь временно откладывать в сторону собственные нужды и интересы – на подобную жертву способны лишь те, кто обладает отчетливым чувством собственного «Я».