Чтение онлайн

Тот пожал плечами.

— Право, я затрудняюсь ответить. Показания путаные, неопределенные. Какие-то слухи об обращении к богу. Нероне покидает дом Нины Сандуцци и строит маленькую хижину в самой отдаленной части долины. Проводит часы в уединении и размышлениях. По воскресеньям появляется в церкви и причащается. И в то же время, отметьте, в то же время он берет на себя руководство деревнями.

— Как же он ими руководит? И для чего? Я спрашиваю вас об этом, Мередит, потому что хочу знать, как вам, новому человеку, видится эта история. Я-то выучил ее наизусть, но так и не могу прийти к определенному выводу.

— Насколько я понял из показаний свидетелей, — ответил Мередит, тщательно подбирая слова, — он начал ходить из дома в дом, предлагая свои услуги всем, кто в них нуждался. Старику, у которого хотели отобрать землю, старушке, слабой и одинокой, заболевшему крестьянину, которому нужно было вскопать огород. С тех, кто мог это позволить, он брал плату продуктами, молоком, оливками, вином, сыром, которые раздавал беднякам. Позднее, с наступлением зимы, он организовал общий фонд трудовых и продуктовых ресурсов, не останавливаясь перед насилием, чтобы добиться всеобщего вступления в него.

— Разумеется, поступок, недостойный святого? — предположил епископ, сухо улыбнувшись.

— И я того же мнения, — признал Мередит.

— Но даже Христос кнутом выгнал менял из храма, не так ли? А когда вы узнаете наших калабрийцев поближе, то согласитесь со мной, что трудно найти больших упрямцев во всей Италии.

Мередит заставил себя улыбнуться, увидев ловушку, расставленную епископом.

— Да, все это говорит в пользу Джакомо Нероне. Более того, он ухаживает за больными и пытается создать хотя бы зачаточную службу медицинского обслуживания с помощью Альдо Мейера, политического ссыльного, который, кстати говоря, отказался дать какие-либо показания.

— Я помню об этом. Что интересно, до и после войны Мейер сам пытался хоть как-то организовать этих людей ради их же пользы, но потерпел полную неудачу. Он истинный гуманист, но быть евреем в католической стране… Возможно, у него были и другие недостатки. Попробуйте сблизиться с ним. Просто удивительно… Продолжайте.

— Затем мы находим доказательства религиозной деятельности. Нероне молится с больными, утешает умирающих. Ночью, по глубокому снегу, он идет за священником, чтобы тот причастил уходящего в мир иной. Если священник не приходит, он один остается у смертного одра. Что мне показалось странным… — Мередит помолчал. — Двое свидетелей показали: «Отец Ансельмо отказался прийти…» Что это значит?

— То, что написано, — холодно ответил епископ. — Этот человек позорит церковь. Я часто думал о том, чтобы снять его с прихода, но решил, что делать этого не следует.

— Вы слывете приверженцем суровой дисциплины. Вы снимали других. Почему не этого?

— Он стар, — мягко ответил епископ. — Стар и близок к отчаянию. Я не хотел бы стать тем, кто ввергнет его в пропасть.

— Извините, — потупился Мередит.

— Ну что вы. Мы же друзья. Вы вправе спрашивать. Но я епископ, а не бюрократ. Я несу посох пастуха, и заблудшая овца тоже моя. Продолжим. Почитайте мне о Джакомо Нероне.

Мередит провел рукой по редеющим волосам. Он устал. С трудом удалось ему сосредоточиться на главном.

— Где-то в марте 1944 года пришли немцы. Сначала маленькое подразделение, потом побольше, пополнения к тем частям, что сдерживали английскую армию, переправившуюся через Мессинский пролив и продвигавшуюся в глубь Калабрии. Джакомо Нероне вел переговоры с немцами. Похоже, они прошли успешно. Крестьяне обязались поставлять продовольствие, получая взамен лекарства и теплую одежду. Командир обещал, что солдаты будут держаться подальше от женщин, чьи мужья и братья находились в армии. Договор в целом соблюдался, и авторитет Нероне среди местных жителей еще более вырос. Впоследствии сотрудничество с немцами послужило поводом для его расстрела партизанами. Прорвав фронт, союзники двинулись к Неаполю, а окончательный разгром разбитых немецких войск довершили партизаны, которые заняли окрестные деревни. Джакомо Нероне остался в Джимелло…

Епископ остановил Мередита взмахом руки.

— Подождите. Что это вам напоминает?

— Ignotus, — без промедления ответил Мередит. — Неизвестный. Человек ниоткуда. Заблудший, внезапно ставший благочестивым. У него есть чувство благодарности, ему знакомо сострадание, он талантлив, возможно, небезразличен к власти. Но кто он? Откуда он пришел? Почему поступает так, а не иначе?

— Вы видите в нем святого?

Мередит покачал головой.

— Еще нет. Благочестивость, да, но не святость. Я не успел изучить показания, касающиеся совершенных им чудес, поэтому отставим их в сторону. Но вот о чем я могу сказать прямо сейчас. Святости свойственны определенные закономерности. Пока я вижу только тайны и загадки.

— Может, никаких тайн нет, лишь невежество и непонимание. Скажите мне, друг мой, что вам известно об условиях жизни на юге в то время?

— Немного, — честно признался Мередит. — Всю войну я провел в Ватикане. Я знаю только то, что прочел или услышал.

— Тогда позвольте рассказать вам о них, — епископ встал, прошел к окну и взглянул на сад, где легкий ветерок шелестел листвой. Когда он заговорил, в его голосе слышалась нескрываемая печаль. — Я — итальянец и понимаю эту историю лучше многих, хотя и не могу до конца уяснить мотивы тех или иных действующих лиц. Прежде всего вы должны осознать, что для побежденных не существует такого понятия, как верность. Вожди их предали. Их сыновья погибли зазря. Они ни в кого не верят, даже в себя. Когда пришли союзники, разглагольствуя о свободе и демократии, не поверили и им. Мы смотрели только на ломоть хлеба в их руках, прикидывая, какую они потребуют за него плату. Голодные не верят даже в ломоть хлеба, пока он не окажется в животе. Такое вот положение сложилось на юге. Побежденные, голодные, забытые всеми люди. И они это знали.

— Но Нероне не забыл их, — возразил Мередит. — Он остался с ними. Он ими руководил.

— Нет. Там появились новые господа. С новенькими автоматами, туго набитыми вещмешками и разрешением от союзников очистить горы и поддерживать порядок до сформирования нового государства. У них был хлеб, и консервы, и шоколад. Их было много, и они были сильны, потому что Черчилль сказал, что пойдет на сделку с кем угодно, лишь бы установить порядок в Италии и спокойно готовиться к вторжению во Францию. Что мог противопоставить им Джакомо Нероне, ваш неизвестный, появившийся ниоткуда?

— Но что он пытался сделать? Именно это интересует меня. Почему одни защищают его, как святого, а другие отвергают и выдают палачам? Чем он помешал партизанам?

— Все тут записано, — устало сказал епископ. — Они назвали его коллаборационистом. Его обвинили в пособничестве немцам.

— Этого недостаточно, — возразил Мередит. — Недостаточно для того, чтобы объяснить ненависть и насилие, чтобы понять, почему одна из двух деревень процветает, а другая еще глубже увязает в нищете. Недостаточно и для нас. Народ считает его мучеником, умершим за веру и христианскую мораль. Мы видим лишь политическую экзекуцию, несправедливую, жестокую, но всего лишь экзекуцию. Нас же занимает не политика, но святость, прямые взаимоотношения человека и создавшего его бога.

— Возможно, в этом суть — хороший человек, запутавшийся в политике.

— Вы в это верите?

— Так ли важно, во что я верю, монсеньор?

Их взгляды встретились. И внезапно Мередиту открылась истина. Этот человек тоже нес свой крест. Он мог быть епископом, но и его мучили сомнения и страхи. Искра сострадания затеплилась в сердце Мередита и он ответил:

— Важно ли это? Думаю, что да.

— Почему, монсеньор?

— Потому что вы, как и я, боитесь перста господнего.