Чтение онлайн

– У тебя во мне нужда была – вот я и пришла, – безыскусно сказала женщина.

– Верно, – странным голосом подтвердил Кутузов. – А откуда ты… Хотя смешной вопрос: ты же всегда знала, когда у меня в тебе нужда – и в Шумлах, и под Очаковом.

Василиса опустила глаза, стесняясь обнаружить свое счастливое волнение. Так значит, он помнит, что был не один в часы борьбы со смертью!

– А я, как о тебе доложили, – продолжал Кутузов, – сперва подумал: ты к сыну приехала – проведать после боя.

Мать оцепенела в тревоге:

– Боя? – переспросила она. – Какого боя? Сын писал, что вы все отступаете.

Кутузов покачал головой:

– Поздно же до Калуги вести доходят! С неделю назад дали мы Бонапарту бой, наконец…

То, как тяжело он замолчал, не закончив своей фразы, нагнало на женщину ледяного страху. В сильнейшем волнении она схватилась рукой за горло, словно кошмарные вести могли захлестнуться на нем петлей.

– Сын жив! – поспешил успокоить ее Кутузов. – Не ранен даже, – со сдержанной улыбкой добавил он.

Страх отпустил Василису; слезы облегчения выступили на глазах.

– Спасибо! – прошептала она.

– И тебе за него спасибо! – сказал в ответ Михайла Ларионович.

Она как будто не удивилась его словам. Он приблизился к ней и всмотрелся в ее лицо – утомленное прожитыми годами, но такое нежное, что хотелось прижать его к своей груди и отныне не разлучаться с ее добротой и любовью. И пусть летят в тартарары тридцать пять лет, проведенные порознь! Она никогда не отпускала его душу, и он не может больше делать вид, что это не так.

Повинуясь порыву, он протянул к ней руку, и она не отстранилась – позволила коснуться своей щеки, виска, волос.

– Филарет не должен знать! – тихо проговорила она, глядя ему в глаза.

– Он не узнает, – заверил ее Кутузов.

– Как ты догадался? – спросила, наконец, Василиса.

Кутузов чуть улыбнулся:

– Обходил строй, оглядывал офицеров и увидел… себя. Молодцом он вырос и в том же чине, что и я в его годы. Ну да в эту кампанию он у меня генералом станет! – гордо закончил он.

– Что генералом! – вздохнула Василиса. – Жив бы остался!

– Бог даст – останется. Я сделал, что мог – в адъютанты к себе его позвал. Да он не согласился.

– Ты и сам, помнится, при штабе не задержался, – с легкой улыбкой напомнила Василиса.

Неловко было и дальше стоять – Кутузов усадил гостью к столу и придвинул свой стул как можно ближе.

– Я и мечтать не мог, что ты приедешь, – признался он, испытывая неловкость от того, что выдает свои чувства. – Теперь хоть словом есть с кем перемолвиться! А то, видишь, сижу один, как перст – сторонятся меня все, как зачумленного.

– Неужто не ты верх одержал? – осторожно спросила женщина.

Кутузов усмехнулся:

– А вот сама посуди, кто из нас верх одержал: француз вернулся на прежние позиции, и мы вернулись. У нас треть армии полегла, сколько у Бонапарта – Бог весть, должно, не меньше. Я императору нашему послал донесение о победе, а Наполеон, верно, себя победителем счел, когда увидел, что мы опять отступаем.

При последних своих словах Кутузов посмотрел куда-то в сторону.

– И Москву сдаем, – голосом человека, терпящего сильную боль, добавил он.

Некоторое время Василиса молчала, проявляя уважение к его беде. Затем мягко проговорила:

– Москва – России не конец. За ней еще Волга, да Урал, да Сибирь, не говоря уж об Ахтиаре.

– Правда твоя, – чуть качнул головой Кутузов, – только раненые, узнав, что я Кремль французу оставляю, повязки срывают и дают себе кровью истечь.

Мысли у Василисы метались: чем ободрить его, по всему видать, павшего духом?

– И раньше Москву неприятель брал. Батюшка сказывал: в Смутное время поляки ее разорили и сожгли дотла. А потом все одно ушли – на пепелище долго не протянешь.

– А не сказывал твой батюшка, – с грустным смешком осведомился Кутузов, – что с тем воеводой сделали, который Москву полякам сдал? Четвертовали или на кол посадили? Хорошо, если сам в бою погиб!

– Времена сейчас другие, – тихо возразила Василиса.

– Верно, другие, – с мукой в голосе проговорил Кутузов, – и бояться мне нечего, кроме как отставки да позора. А стыд не дым, глаза не выест! Буду доживать свой век помещиком и вспоминать, что когда-то победы одерживал.

Он встал и отвернулся к окну, чтобы женщина не видела его лица.

– Нет! – вдруг сорвавшись с места и бросившись к нему, воскликнула Василиса. – Не бывать такому! Помнишь, еще в пещере под Ахтиаром, когда мы только встретились, что я тебе сказала? Что ты изо всех своих сражений победителем выйдешь.

– Твои бы слова – да Богу в уши! – ласково, но горестно произнес Кутузов. – Только сама посуди…

Но женщина решительно покачала головой:

– Рано еще судить! Любую войну конец рассудит. Взять хоть нас с тобой: ты меня другому оставил, а все равно победителем вышел. Никого я, кроме тебя, никогда не любила и вспоминала всю жизнь.

Кутузов напряженно смотрел на нее, и что-то менялось в его лице.

– Стало быть, я победитель? – проговорил он, наконец, и в голосе его проступила былая вера в свои силы.

Василиса горячо кивнула, стремясь поддержать в нем это чувство:

– Ты, а кто же еще? Иначе меня бы здесь не было нынче.

Оба неотрывно смотрели друг на друга: Василиса – с окрыляющей любовью, Кутузов – со все крепнущей уверенностью в себе, и в какое-то мгновение женщина вдруг ясно ощутила: победа! Ее победа над его унынием и горестным надломом его души. В своих глазах он – снова победитель, а значит, скоро станет им и в глазах других.

– Вот как, значит! – взволнованно заговорил Михайла Ларионович, и вид его свидетельствовал о том, что душевные силы вернулись к фельдмаршалу. – Ну, спасибо, пустынница!

Вновь услышав то ласково-насмешливое прозвище, коим Кутузов наградил ее в самом начала их знакомства, Василиса вдруг лишилась самообладания. Безудержный плач овладел ею стремительно, как налетевший ливень овладевает пространством, и женщина беспомощно ощущала, как неумолимо размягчается ее иссохшее от терпения сердце. Вот и свиделись они с Михайлой Ларионовичем. Но как она жила все эти годы, ни разу не взглянув ему в глаза? Как ходила по земле, не ступая с ним бок о бок? Как засыпала ночами, зная, что, проснувшись, не сможет протянуть к нему руки?