Чтение онлайн

Любезная маменька! Во время нашей с вами встречи под Москвой мне было недосуг рассказать вам об одном любопытном случае. В момент прибытия фельдмаршала Кутузова в армию он, проезжая мимо строя, где в первом ряду стоял и я, признал, чей я сын, и удостоил меня коротким разговором. Сие показалось мне удивительным, поскольку сам я нахожу, что едва ли похож на отца. Но, вероятно, со стороны фамильное сходство виднее. Некоторое время спустя фельдмаршал вызвал меня к себе и после весьма теплой и доверительной беседы предложил мне стать его адъютантом. Со всей возможной вежливостью я отказался, поскольку всегда видел себя боевым, а не штабным офицером. Сейчас же я весьма сожалею о своем выборе. И вовсе не потому, что адъютант имеет куда меньший шанс погибнуть на поле боя. Нет, дело в другом: чем дольше я являюсь свидетелем того, как искусно главнокомандующий ведет сию кампанию, тем большим уважением к нему проникаюсь. А сейчас, когда мы не просто преследуем Наполеона, но форменным образом гоним его из России вон, я начал преклоняться перед Кутузовым. И как хотелось бы мне сейчас быть ближе к сему достойному восхищения человеку, иметь возможность беседовать с ним и приобщаться к его мудрости! Неловко признаваться (и я умоляю вас скрыть мое признание от батюшки), но я испытываю к фельдмаршалу почти сыновние чувства.

О Кутузове ходит в армии множество слухов – удивляться пройденному им пути можно до бесконечности. Смертельные раны, после которых мы видим его живым; поражающая воображение победа на стенах Измаила; пикантная миссия в Стамбул, где он навестил султанских наложниц так запросто, как если бы они были его соседками по имению… Однако самую невероятную историю слышал я от одного унтер-офицера, служившего еще солдатом в батальоне Светлейшего, когда тот противостоял туркам в Тавриде. По словам сего фельдфебеля, спасением жизни Кутузов был обязан некой девице, с коей состоял в романтических отношениях, но которую затем оставил, поскольку она, будучи низкого происхождения, не могла составить ему достойную партию. Сия история весьма похожа на правду, поскольку поведана мне была с такими подробностями, кои выдумать едва ли возможно. Она произвела на меня сильнейшее впечатление, поскольку все, слышанное мной о фельдмаршале до сих пор, лишь умножало в моих глазах его славу. Однако, по зрелом рассуждении, я решил, что не вправе судить его. Никто из нас не свят, и неизвестно еще, какие грехи сколько весят на весах человеческих, а сколько – на весах Божьих…»

К тому времени, как в конце ноября русские войска победоносно вступили в город Вильно, Филарет Благово получил от матери ответ:

«…Вести о продвижении наших войск доходят до нас так поздно, мой свет! Последнее, что я слышала – это разгром Наполеона под селом Красное. Но с тех пор вы уже наверняка продвинулись дальше на запад, а корсиканец понес новые потери. Чутье подсказывает мне, что победа нашего главнокомандующего в этой войне станет ярчайшей из всех, что он одерживал. Я согласна с тобой: он – удивительный человек, и, стань ты его адъютантом, я была бы счастлива тому, сколь многое ты мог бы от него почерпнуть. Впрочем, порой не обязательно проводить с человеком бок о бок день за днем, чтобы чувствовать и понимать его. А ты, по моему разумению, куда ближе к Михайле Ларионовичу, чем офицеры из его свиты.

Что до истории о его чудесном спасении и оставленной им девице, то, даже если сие и правда, то Кутузов достоин скорее сострадания, чем осуждения. Из твоего рассказа следует, что фельдмаршал по доброй воле лишил себя любви, а жизнь без нее чудовищно тяжела и порой едва выносима. И тот, кто жертвует чувствами, польстившись на некие земные блага, теряет куда больше, чем обретает. В этой связи я имею сказать тебе, что чрезвычайно рада сердечному согласию в вашем с Наденькой браке, равно как и счастию Оленьки с Никитой. И доведись мне в скором времени покинуть земную юдоль, я сделала бы это с легкой душой, не тревожась за тех, кого оставляю, уверенная в вашем благоденствии…»

А за несколько дней до Рождества Кутузов продиктовал следующий приказ вверенной ему армии:

«Храбрые и победоносные войска! Наконец вы на границах империи, каждый из вас есть спаситель Отечества. Не было еще примера столь блистательных побед.

Не останавливаясь среди геройских подвигов, мы идем теперь далее. Пройдем границы и потщимся довершить поражение неприятеля на собственных полях его.

Главнокомандующий всеми армиями генерал-фельдмаршал князь Голенищев-Кутузов-Смоленский»

«…Всю жизнь прошел он рука об руку с победой, а не со мною, но нашел ли в том истинную радость, Бог весть…»

Преследуя Наполеона, русская армия продвигалась все дальше на запад. К войскам присоединился теперь и император, желавший украсить свою редеющую шевелюру хотя бы одним листочком из предназначенного Кутузову лаврового венка. В тех странах, откуда изгоняли французов, русских встречали как освободителей, и боевой дух в войсках был необычайно высок. 4 апреля кутузовский штаб прибыл в Силезию, где главнокомандующему устроили торжественную встречу. Впрочем, он не смог сполна насладиться очередным триумфом – сырость, витавшая в воздухе, вызвала у Михайлы Ларионовича озноб и болезненное недомогание.

Два дня спустя, по прибытии в городок Бунцлау, лежавший на пути в Дрезден, фельдмаршал мечтал лишь о том, как бы поскорее добраться до постели. Езда в открытых дрожках и мокрый снег с дождем по дороге усугубили его лихорадку. Теперь его к тому же донимал не сильный, но постоянный и изнурительный кашель. О продолжении поездки не шло уже и речи.

К величайшей досаде Кутузова император Александр отправился в Дрезден без него, стремясь услышать те фанфары триумфального приема, что должны были прозвучать вовсе не для царя. Проводив государя любезным напутствием на словах и крепким ругательством в мыслях, Михайла Ларионович вынужден был погрузиться в болезнь. Возле него остались лейб-медик Виллие и два офицера Главного штаба, не считая адъютантов и прислуги.

Пробудившись на следующее утро, фельдмаршал почувствовал себя несколько лучше. Во сне он видел Василису, глядевшую на него с любовью, и, открывая глаза, предвкушал, что увидит ее воочию. Однако перед ним возникли лишь почтительные лица офицеров, вид которых не принес ни капли утешения. И вскоре от временного облегчения не осталось и следа.

Всё не желавшие проходить и крепко державшие его в постели жар и кашель могли бы дать Кутузову повод для отдыха от того чрезвычайного напряжения, в котором он находился уже без малого год, но не дали. Не доверять же государю руководство войсками! Фельдмаршал продолжал выслушивать рапорты, отдавать приказы, диктовать письма. Лишь изредка он все же давал понять, что силы его на исходе и оставался в желанном одиночестве.

Будучи наедине с самим собой, он передумал тысячу мыслей, для которых никогда не находилось времени за тысячей повседневных его обязанностей, и пришел к заключению, что нынче достиг вершины той славы, к которой всегда стремился. Восхищение им на родине не знает границ. Император вынужден был пожаловать ему последний орден Святого Георгия – высшей I степени, так что теперь он полный георгиевский кавалер. Ни Потемкин, ни Румянцев, ни даже Суворов такого не удостоились [103] . Да что царские награды! Совсем недавно, в марте, получил он в подарок от известнейшего сочинителя Гаврилы Державина гимн в свою честь под названием «На парение орла». Множество незнакомых людей пишет ему прямо в ставку с просьбой прислать его гравированный портрет. Да и в каждом письме супруга сообщает о том, сколь восторженны отзывы о нем в газетах и в обществе.

Не только родина, но и Европа пала к его ногам. Какой прием ему оказали в Пруссии! Король счел за счастье отдать под его команду свои войска и предлагал принять помимо российского еще и прусское гражданство (от чего пришлось тактично отказаться). Наградили его в Пруссии сразу двумя высшими орденами – Черного и Белого Орла. И вновь просят его портретов; за неимением оных в Берлине даже награвировали их по рассказам – вот потеха! Ну да Екатерина Ильинична обещала прислать настоящие – скоро можно будет их раздавать.

Вот отступила бы от него болезнь – и сможет он сполна насладиться тем, к чему восходил всю жизнь, беря высоту за высотой! Но болезнь не отступала.

Императорский врач Виллие уже неоднократно предлагал сделать ему кровопускание, но Кутузов только смеялся. От Василисы не раз он слышал о том, что процедура эта бывает полезна лишь в редких случаях от избыточного прилива крови к голове, в остальных же вредит больному, убавляя его силы.

Василиса… Дорого бы дал он за то, чтобы увидеть ее сейчас! Все свои ордена, пожалуй, и отдал бы. Стоило ему лишь представить ее себе молящейся возле его постели, как слабость на время оставляла его, а на душе становилось так хорошо, как будто он только что искупался в море и выходил на берег полный свежей бодрости. Но едва образ Василисы исчезал из его мыслей, болезнь вновь брала свое.