Чтение онлайн

— Эй, славяне, топорное племя! Плотнички-работнички, айда к нам хоромы рубить да нужнички! Ха-ха-ха. Топорик ваш обленился!

Обидна такая дразнилка новгородцам отчего-то, наседают на тысяцкого:

— Сколь же терпеть можно?! Когда мы их будем копьем чесать?

— Погодите, варяги придут, начешетесь.

Ярослав слышит эти разговоры заспинные, терпит, хотя и сам иной раз готов волком взвыть от бездействия.

И вот наконец явился Эймунд Рингович со своими сорвиголовами, можно бы и начинать. Но Ярослав все еще колеблется, отправил Онфима через реку к воеводе Блуду с наказом:

— Скажи, мало меду варено, а дружины много. Что делать?

Воротился лазутчик и сразу к князю.

— Ну, что отвечено? — спросил князь в нетерпении.

— Воевода сказал, что медов у них про всех хватит, хорошо бы пить под заутреню.

Новгородцы уже вече походное собрали:

— Доколе терпеть нам срамословие киевское?

— Чай, шли сюда не обиды глотать.

— Киевлянам рога-то сбить надобно!

— Поди, князя не срамят, он и не чешется.

Ох, не правы были горлопаны, князь еще как «почесывался», с Эймундом Ринговичем сговаривался.

— Значит, так, князь, бьем с двух концов. Ты с головы, я в хвост ударю. Ты по Святополку, я — по Борису.

— Лазутчики донесли, что Борис ныне у Святополка в шатре пьет, веселится.

— Оно и лучше. С перепоя-то спать будет крепче, просыпаться туже.

Отпустив Эймунда, Ярослав отправился на вече походное, пришел, поднял руки, тишины прося, молвил негромко:

— Киевляне ныне медами упиваются, опохмелим их утречком до восхода.

— Давно бы… — прошелестело среди новгородцев почти радостное.

— В третьем шатре от краю никого не трогайте, там мои люди. Чтоб своих отличить, повяжите головы белыми убрусами. Все. Воевода и тысяцкий, идемте ко мне.

Князь пошел к шатру, Вышата с Будыем за ним.

А вече продолжалось. К полуночи закончилось с жестким постановлением: «На ту сторону идут все, кто останется здесь, тому смерть от своих же. Переплыв на вражью сторону, оттолкнуть лодии от берега, чтоб и в мыслях не клонило к отступлению. Только вперед, только через трупы полян».

Ожесточило долгое безделье новгородцев, а тут еще масла в огонь подлили киевляне своими дразнилками. «Ну погодьте ужотко, мы покажем вам плотничков-работничков, мы срубим вам терема и нужнички!»

Варяги тихонько отвязывали лодийки и, положив в каждую одного воина с веслами, отталкивали от берега, и плыли лодийки по течению вроде бы порожние, нечаянно оторвавшиеся.

Остальные шли скрытно — берегом вниз. Когда лодийки проходили лагерь киевлян, лежавшие в них воины поднимались и гребли к берегу, где поджидали своих.

Старый опытный вояка Эймунд Рингович знал, удар по врагу с двух сторон — в лицо и в спину — всегда приносит победу. Именно в этом убедил он князя, пообещав ему завтра же представить высоких братцев ежели не живыми, то мертвыми.

Ярослав помолчал, ничего не ответил на хвастливые слова варяга, хотя и подумал: лучше мертвых.

Киевляне в отличие от новгородцев, наоборот, усыпились долгим стоянием, решили, что пришельцы трусят нападать и уж подумывают, как бы убраться подобру-поздорову. И не то чтобы послать на тот берег лазутчиков (это никому и в голову не пало), а уж дозорные стали нести службу днем вполглаза, ночью вполуха.

И даже лодии, поплывшие ночью вдоль того берега, заметили лишь двое полян, спустившиеся за водой к реке.

— Ты глянь, вроде лодия плывет.

— Где? Не вижу.

— Да вон же, под самым берегом. Ну вот же, гляди, куда кажу.

— А и правда. Так она вроде порожняя.

— Вот раззявы, не могли привязать получше. А вон еще одна.

— Глянь, и правда. До Киева добегут, там их отловит кто-нибудь.

— Хорошо, днем приплывут, а ежели ночью рот так же?

— Да. Ежели ночью, конечно, может на пороги упереть водой-то. Жалко.

Воротившись с водой к костру, рассказали своим товарищам, повеселили земляков:

— У новгородцев-то лодии оторвались, на Киев порожние побежали.

— Вот утречком очи продерут, хватятся.

— Да не хватятся, у них там их сотни две, коли не более.

И никому в ум не пало, куда ж это порожние лодийки побежали, по чьей такой прихоти? Сами отвязались — и все.

Накануне из Киева привезены были для дружины — мука, крупы, копчености и несколько бочонков с. хмельными медами. На меды все падки: «Разливай, шоб не прокисло». Весело стало в лагере у полян, где-то даже и песни запели.

И в шатер к великому князю собрались воеводы, тысяцкие, приехал из-за озера Борис с милостниками своими Георгием и Моисеем Угриными. Волчок расстарался, приволок откуда-то дичинки, на костре поджаренной. По-степному сидели все на кошме, пили, закусывали. Болтали о том о сем по-семейному:

— Хороший мед, правда?

— Малость невыдержанный. Но ничего, внутрях от него захорошело.

— А вот попробуй копченого леща.

— Хорош, ничего не скажешь. Я люблю такой, чтоб янтарем просвечивал.

— А дичинка вот — нисколько леща не хуже.

— Ну, жареное против копченого не устоит.

— Что задумался, князь? — спросил Волчий Хвост Святополка.

— Не нравится мне это пустое стояние.

— Что делать? В деле ратном всяко бывает, и стоянием недруга побивают. Кто терпеливей, того и верх.

— Нам-то что, — вставил свое слово Блуд, — нет-нет да подкинут из Киева что-либо хорошее. А им-то каково? Новгород — за тридевять земель.

— Но мы ж их не звали. По нас, пусть хоть лапу сосут.

— Ежели б лапу, а то, эвон, все вески окрест обсосали. Хорошо, Любеч на нашей стороне, а то б и его повымели.

— А сколько ж мы так стоять-то будем? — спросил Борис. — До белых мух, што ли?

— Ну, до белых мух они, пожалуй, сымутся.

— Я ведь долго не смогу стоять, — обратился Борис к Святополку. — У меня, чай, конница. Траву кони повыбьют. И все. Отъезжать придется.

— Оно б не худо тебе с той стороны зайти, князь, со своими печенегами, — сказал Волчий Хвост, — да и ударить.