Чтение онлайн

— Ишь ты, позарился.

— А что? На красавицу всяк зарится.

— Да не всякому светится.

Парамон знает об этих разговорах завистливых, чай, не слепой, не глухой, но отдавать дочь замуж не торопится.

Подсылал к Парамону Угоняй узнать, как он посмотрит, ежели Угоняй к нему сватов зашлет сватать Олену за сына его Ефима, Хорошо, что сватов не послал, а то б позору не обобрался Угоняй. Парамон отказал наотрез:

— Это чтоб я да Олену за Ефимку? Никогда. Что я, своей дочери враг, что ли?

— Но Угоняй же не обсевок какой. Боярин, тысяцким сколь лет был. Две деревни свои. Холопьев с полсотни.

— Ну и что? А сынок запердыш, Олене едва по плечо будет.

— Верно, ростом не вышел, но не беден же.

— Нет, нет, нет. Передай Угоняю, я его уважаю, но Олену погожу выдавать.

Посыльный передал Угоняю отказ, и даже о «запердыше» не забыл упомянуть. Пришлось Угоняю раскошелиться, чтобы заткнуть рот посыльному.

— Вот те гривна, но чтоб сего слова срамного нигде боле не сказывал да и о деле самом помалкивал.

— Замкну уста, — обещал тот. И замкнул, даже после смерти Угоняя никому о том не рассказывал.

В канун Купалы вздумали старшины рядов торговых братчину устроить. Все они люди житые [106] , уважаемые. Скинулись — с каждого по гривне, получилось более сорока, лишь с Парамона платы не потребовали, потому как на его подворье решено было и праздновать. Оно и недалеко от Торга, а главное — у Парамона трапезная едва ли не в полдома, туда не то что сорок, а и все сто гостей влезут.

С самого ранья на подворье Парамона суета, в поварне дым коромыслом. Пекут, варят, жарят для застолья. Холопы трапезную украшают ветками березовыми, столы расставляют, лавки. Меды на стол несут в туесах и корчагах.

Епихе велено псов-цепняков от ворот убрать, запереть в дальней клети за кузней, чтобы гости входили во двор без опаски. У Парамона свои и музыканты из холопов — гусляр Кваша и тимпанщик Тишка. Братчина предстояла веселая.

После обеда уж стали являться гости дорогие, Парамон сам встречал каждого на крыльце высоком, обнимал, а некоторых и лобзал, словно век не виделись, хотя утресь на Торжище кланялись друг дружке. Но здесь особая стать. На братчине каждый должен благорасположение казать: хозяин — гостю, гость — хозяину.

Столы в трапезной глаголем составлены вдоль стен, чтоб оставалось широкое место слугам подбегать и подносить гостям новые закуски и корчаги с медом, а главное, чтоб было где и поплясать, ежели кому схочется.

Первую чарку Парамон как хозяин предложил выпить за братство купеческое: «На котором град сей стоит и стоять довеку будет».

После второй чарки, выпитой во здравие присутствующих, оживилось застолье, загудело разноголосо:

— Нет, ты мне скажи, прав я или не прав?

— А он мне куны в нос сует.

— Она как вскочит да как заорет.

— Ну, евоную девку рази сравнишь.

— Обкосили мы луговину, а там глядь…

— Ударили мы по рукам, стал быть.

— Нет, ты мне сперва товар кажи.

— Куды прешь? Куда прешь, говорю.

Парамон, сидевший во главе стола, слушал эту хмельную разноголосицу, видел раскрасневшиеся лица гостей, их руки, сновавшие над тарелями, чавкавшие рты и был доволен, что все идет ладом, что здесь все свои, что и еды и питья на столах вдоволь. Поймав вопросительный взгляд гусляра Кваши, кивнул разрешительно: «Начинай».

И гусляр заиграл песню, всем знакомую и присутствовавшими любимую. Говор за столом стал стихать постепенно и вот уж слышны лишь сладкозвучные гусли. И тут звонкий голос старосты Овчинного ряда Найды запел под знаемый мотив:

И хмельное застолье подхватило дружно и мощно:

Славно голоса на братчине слажены: и тонкие соловьиные, и низкие басовитые так мотив ведут, что сквозь них едва гусли пробиваются, да и то лишь на редких паузах, когда поющие делают вздох для следующего дружного взрыва:

И вот уж по лицу старосты Льняного ряда Ивана Звона текут благостные слезы: ведь в песне едва ли не о нем самом поется. Три года тому назад на лесной дороге налетели на его обоз разбойники, все до нитки отняли и едва самого живота не лишили. И вот песня Звону о том страшном напомнила. Если б не братчина, нищим бы стал Звон. Братчина сложилась, выручила, с любым ведь может такое случиться. Как не выручить своего же товарища?

Кончилась грустная песня. Едва успели еще по чарке осушить, как по знаку Парамона ударили гусли с тимпаном плясовую. И вот уж выскочил из-за стола легкий и прыгучий староста Сапожного ряда Бурак и как начал коленца откалывать. Невольно, глядя на него, задергали плечами, запритоптывали сидевшие на лавках. Не выдержал староста Хлебного ряда, тоже вылетел на круг, пошел вприсядку, а потом, выпрямившись, запел лихо:

И невольно все стали прихлопывать пляшущим. И вот уж на кругу оказались старосты Рыбного, Мыльного, Серебряного рядов. Вот уж и половицы гнутся, и стены терема качаются. Шум, музыка, топот и смех — на всей улице слыхать. Зеваки останавливаются у Парамонова двора:

— Что там у него?

— Братчина.

— A-а. Ну с ихними кунами не грех погудеть.

А вот показались в конце улицы со стороны Ярославова Дворища дружинники князя — варяги. Уж эти-то всегда чуют, где веселье, гулянка и где можно на дармовщину выпить и поесть, а то и переспать с какой-либо девкой. Чувствуют они себя в Новгороде хозяевами, не всякий с варягами спорить осмелится. За ними не только оружие, но и князь за спиной, главный судья в городе. Он своих не обидит. Потому где медами запахло — они тут как тут: не один, не два, сразу всемером, а то и дюжиной.

А когда-то прогуливались по городу даже оружными, при мечах. Но как-то, повздоря с новгородцем, зарубили его. И тут бояре и старосты к князю со слезницей: «Не вели варягам по граду оружными ходить, чай, не враги вокруг». Князь убедил варягов. Не стали. Но все равно — нет-нет да и поссорятся с кем-нибудь, ну, тут уж в кулаки идут. Но они и на кулаки оказались мастерами: кого хрястнут по скуле, глядишь, и зубы у бедняги полетели. Одно слово — воины, драться умеют. Князь трусливых нанимать не станет.