Чтение онлайн

— Это которыми пишут?

— Ну да.

— А из чего вам лучше, князь, изготовить?

— А из чего можешь.

— Можно вот из сажи, а можно из дубовых орешков.

— Из чего лучше, из того и сделай.

— Конечно, из орешков. — Повар повернулся к навесу, где сидел и чистил рыбу его помощник. — Спирька, подь сюда.

Тот подошел.

— Ну что?

— Ты помнишь дуб, который там за березняком, на отлете, стоит?

— Помню.

— Сбегай к нему, нарви побольше листьев с него, которые вот с такими орешками.

— Это уродованные, што ли?

— Во-во. Эти самые.

Спирька убежал, повар спросил Глеба:

— Поди, и перо понадобится, князь? Писать-то чем будешь?

— Да, да, и перо.

— У меня есть несколько крыл гусиных в запечье, я имя золу подметаю. Эти в самый раз будут.

— Хорошо. Приготовь.

— Завтра все будет, князь, и чернила и перо.

Долго раздумывал Глеб над своим положением. Послан княжить, а оказался едва ли не заточником в собственном уделе, только что не в поруб заперт, а у речки сидит. И Неведомо, сколько так пробудет здесь? Посоветоваться не с кем. С отроками? Так они радехоньки, что дорвались до рыбалки и охоты. Уже и вепря завалили, уток таскают, рыбу приносят ведрами. Ягоды собирают, грибы. Иногда и песни поют. Веселятся. Но Глебу что-то не весело. Думает, думает иной раз до ломоты в косицах [104] : что делать? Как быть?

Посоветовался с Моисеем и Фролом, как наиболее близкими и неглупыми гриднями.

— Напиши, Глеб Владимирович, грамоту отцу, — подсказал Фрол. — Обскажи как и что. Спроси, что делать? Великий князь может на Муром и рать наслать, примучить муромчан.

— Не хотелось бы примучивать, чай, мои данники. Миром бы хотелось.

— Ну раз не получается миром, раз не хотят они…

— А как ты думаешь, Моисей?

— Думаю, князь, Фрол дело говорит. Надо, чтоб великий князь узнал об этом.

Так решился Глеб писать грамоту отцу. Но вот на чем писать? Чем писать? Чем писать, слава Богу, решилось. Повар-умница чернила и перо спроворил, дай Бог ему здоровья. Но как назло нет ни кусочка пергамента. Вспомнил, где-то же у него тетрадь была с молитвами, которые в училище писал под диктовку Анастаса. Отыскал ее, перелистал. Вспомнил, как писал, старался, жалко вырывать. Позвал опять повара.

— Торчин, ты сможешь стереть написанное, чтоб лист чистым был?

— Смогу, князь. Это пустяк.

— Эх, была не была, — вздохнул Глеб и вырвал лист с молитвой ангелу-хранителю. — Прости меня, Господи. А ты, Торчин, ведаешь грамоту?

— Нет, князь.

— Ну, вот возьми этот лист и сотри написанное.

Торчин ушел под навес, расстелил лист на столе, вынул нож из-за голенища и стал счищать им буквы, гадая, что ж тут написано.

Принес чистый лист Торчин, подал Глебу. Тот глянул, удивился:

— Ты глянь, как чисто. Чем это ты?

— Ножом, князь, соскреб, и все. А что там было написано, Глеб Владимирович?

— Ой, не спрашивай, Торчин. Не спрашивай, — отмахнулся князь и, перекрестившись, опять пробормотал: — Прости меня, Господи. Ступай, Торчин. Спасибо.

Писать Глеб сел под навесом, тут и светло, и удобно за столом-то. Умакнул перо, начал:

«Дорогой отец! Пишу тебе не чернилами, но кровью сердца. Муром не принял меня, весь город волхвами обуян и на крещеных зрят аки на волков бешеных. Что делать? Не знаю. Посоветуй, сделай милость. Пришли на них хоть Волчьего Хвоста с дружиной. А нет, так дай мне какой другой город, не столь зол чтобы и ближе к тебе был. Подробно тебе обо всем расскажет течец, который эту грамоту тебе повезет, он же после путь и ко мне укажет. Обнимаю тебя, батюшка, и плачу и взываю: помоги. Глеб».

Несколько раз перечитал Глеб грамоту, остался доволен. Жалобная получилась, должна отца растрогать. У Глеба у самого, пока читал, слезы горло перехватывали.

Стал сворачивать грамоту в трубочку, придумывая, чем бы завязать. А тут как тут Торчин — вот он, с ниткой крепкой льняной:

— Вот этим лучше, Глеб Владимирович.

«Хороший повар у меня. Догадливый. Услужливый».

— Может, мне отвезти грамоту-то? — с готовностью предложил повар.

— Нет, Торчин, это не в Муром грамота. В Киев к великому князю. Повезет Фрол.

— A-а. Это другое дело. Я могу проводить его, чтобы он на Муромскую дорогу не угодил. А то заплутает, явится туда, а там… Сам знаешь…

— Хорошо, Торчин.

— Я ему напеку лепешок, а то ведь ехать-то далеко.

— Напеки, напеки.

И когда явились с рыбалки отроки и с ними Фрол, Торчин набил уже ему переметную суму лепешками и вяленой рыбой. Сказал весело:

— Во, брат, поди, до самого Киева тебе хватит.

Но князь счел, что и этого может недостать, дорога-то до Киева долгая, ох долгая. Дал Фролу еще сорок ногат:

— Надеюсь, теперь хватит.

— Что ты, Глеб Владимирович, это же две гривны, еще и останется.

— Останется, пропьешь в Киеве. Расскажешь великому князю обо всем. И о том, как нас встретил Муром, как Тимшу убили. Все, все. И расскажешь, где мы, и дорогу к нам покажешь. Так что, едучи, примечай путь обратный. Понял? Торчин проводит тебя до свертка, чтоб ты на Муром не упорол, а там сам держись все время по солнцу. А ночью чтоб Ковш за спиной был, поближе к правой косице. Понял?

— Понял, Глеб Владимирович. Соображу.

— Доберешься до Днепра, там уж легче пойдет.

Выезжать решили рано утром. Торчин наготовил Спирьке все к варке, даже с вечера в котел воду залил и мясо туда кинул.

— Начнешь. Сваришь, а я уж к обеду ворочусь. Да пену-то не забывай скидывать, дурило. Потом намой пшена с чашку и всыпь.

— Ладно.

Встали еще до солнца, отроки спали, и Спирька еще дрых в сарае на сене. Вышли провожать отъезжавших князь с Моисеем. Те сами седлали коней. Торчин помог Фролу привязать переметную суму к луке седла, похлопал по ней ладонью.

— Будешь жевать, вспоминай меня.

— Вспомню, вспомню, — отвечал, усмехаясь, Фрол. — Коли хорошо напек, отчего не вспомнить.

Моисей принес Фролу пояс с мечом, лук и колчан со стрелами. Дорога предстояла долгая, и без оружия ехать было опасно: и звери, и лихие люди. На всякий случай сунул Фрол за голенище нож. В седла взлетели почти одновременно.

— Ну с Богом, — сказал Глеб и перекрестил Фрола. — Не забудь, что я наказывал.

— Не забуду, князь.

— Я к обеду ворочусь, — сказал Торчин. — Спирька сварит мясо, а я уж доварю потом. Его уж, пожалуй, пора будить.